— Я, Забродин Николай Антонович, являюсь племянником заместителя наркома путей сообщения Сергея Забродина.
— Это что же, в распоряжении вашего родственника все железные дороги СССР? — жадно заинтересовался немец.
— Фактически да.
Улыбка немца стала еще шире…
Алевтина коснулась моей забинтованной головы и заплакала.
Мы стояли в тесной ординаторской московского эвакогоспиталя. И она не могла насмотреться на меня.
— Я ведь думала, что все! Три дня назад ночью проснулась, сердце заходится! И ты перед глазами!
— Три дня, — усмехнулся я, внутренне удивившись ее иррациональному чутью — именно в это время я погибал в ледяной воде. — Не скрою, были тогда некоторые трудности. Но не слишком серьезными оказались. Мы их преодолели.
Мы преодолели… Точнее — за меня. Сам я достаточно успешно шел ко дну, когда мой сержант ухватил меня за шкирку, а потом волоком тащил по льду.
Немного оказалось нас, выживших. Большинство отвлекающего отряда полегло. Некоторые бойцы потеряли голову и легли под немецкими пулеметами не за понюшку табаку. Другие дрались отчаянно и продали свою жизнь дорого. Но главное мы сделали — отвлекли силы немцев и дали уйти, пусть и с потерями, остаткам полка.
В один прекрасный миг наш бой превратился в бойню. Никакого управления. Никаких приказов. Каждый за себя.
И мы вышли. Я и четверо бойцов спецбатальона. Израненные, еле волочащие ноги, но живые, доползли до своих.
Чудом я не схватил воспаление легких, пули обошли меня стороной. Шкура не повреждена, если не считать легкой царапины на голове — зацепило даже не осколком снаряда, а щепкой от дерева. Медики пытались взять меня в оборот, но я плюнул и уехал в свой отдел с докладом о том, что подозрения в отношении начштаба Долина подтвердились. Он, воспользовавшись малодушием, склонил к переходу на сторону врага заносчивого и самолюбивого командира полка. Упомянул я и о героической роли полкового комиссара, который уничтожил измену, действуя смело и в рамках полномочий.
Едва управился с докладом, как заместитель начальника Особого отдела фронта порадовал меня:
— Собирайся. В Москву поедешь. Тебя Управление особых отделов вызывает.
— Зачем?
— Они, знаешь ли, мне не докладывают. Езжай, Сергей Павлович. Как раз колонна идет в сторону Москвы.
Приехал я в свою пустующую квартиру — видно, что мои женщины бывают тут нечасто. Но жилье никто не захватил, как некоторые другие квартиры, чьи хозяева съехали в эвакуацию. Потом я помчался в госпиталь.
После осады в Москву постепенно возвращалась относительно нормальная жизнь. Над столицей еще висели аэростаты. Но по улицам, освобожденным от укреплений и противотанковых ежей, уже двигались троллейбусы и трамваи. Без перебоев работало московское метро. Торговали газетами в киосках «Союзпечати», на стендах выставлялись «Окна ТАСС». На тумбе красовались афиши: «В гостинице «Метрополь» открылся «Дансинг-холл». Танцуют под джаз с 6 до 10 вечера». Открылись рестораны и кафе, где кормили дорого, но без карточек. Военных на улицах меньше не стало. Но в город начали возвращаться жители. И заработали вузы и школы.
На трамвае я добрался до госпиталя и теперь обнимал свою родную жену.
— Хотела тебе сказать. — Она замялась. — В общем, через неделю я отбываю во фронтовой госпиталь.
— Что? На фронт?!
— Так надо.
— А дети? Алевтиночка, если с нами обоими что случится. Как тогда?
— Ничего не случится. А если… Сергей, зачем мы детям такие, которые ради них струсили?
— А Танюшка? Мы что, оставляем ее одну?
— Таня сама не сегодня-завтра медсестрой в санитарном поезде на фронт уедет. Все пороги в военкомате оббила.
— Э, нет! — У меня даже голова заходила ходуном от такой перспективы. И в памяти всплыл летчик Забродин, которого мы готовили к заброске. Как он говорил: «Фашисты любят бомбить госпиталя и санитарные поезда».
— Она давно выросла. И это то, что каждый человек должен решать для себя сам.
Алевтина уткнулась носом в платок, вздрогнули ее плечи. Когда я обнял жену, она уже была в полном порядке и даже слабо улыбнулась.
А я и сказать ничего путного был не в состоянии — растерян и удручен.
— У тебя-то что? — спросила жена.
— Завтра доложусь в наркомате. И обратно, в свой отдел.
— Я не была дома уже неделю. Но сегодня приду. Жди…
И я ждал. Не спал почти всю ночь. Но Алевтина сдержала слово — пришла. Правда, совсем под утро. И на какой-то час. Просидели мы, держась за руки и смотря друг на друга.
А потом нас опять закрутила война…
На проходной Лубянки мои документы тщательно исследовали, сверили, посмотрели в заявке на пропуска. И я, получив пропуск, с сопровождающим старшим сержантом проследовал в знакомый мне кабинет Вересова на последнем этаже.
— Ну, рассказывай, герой, — сказал хозяин кабинета. Он пригласил меня присесть и отхлебнул чай из стакана в массивном серебряном подстаканнике с портретом Дзержинского. Он вообще постоянно пил чай из стакана в этом подстаканнике, когда бы я у него ни был.
Я ему в двух словах поведал о моих похождениях.
