Следующий удар должен был прийтись по голове самого Кургана. Но тот успел увернуться, и ему перепало по плечу — там что-то хрустнуло.
Потом табуретка полетела в долговязого Гарпуна. А сам Лунь подхватил винтовку и вылетел с ней из хаты.
На улице грянул выстрел.
— Ух ты, гадина… — простонал Гарпун.
Все, комедия закончена. Хохол лежал без сознания. На улице, держась за простреленную мякоть бедра, скулил Белорус. Погром Лунь учинил знатный…
А Забродин двинул прочь садами и огородами. Собачий лай, крики — жизнь в казавшемся безлюдным поселке возобновилась.
Как он и ожидал, до немецкого заслона у въезда в город было всего ничего. Размахивая руками, он бежал к посту, на котором были все те же самые немец и полицай, что недавно выпустили их.
— Партизаны! Партизаны! — орал Забродин.
Немец изумленно взирал на него. Потом громко прокаркал что-то, и из деревянной сторожки вышел офицер.
На весть о партизанах он не отреагировал никак. Поднимать в ружье караул не стал. Зато выделил конвой, и Забродина препроводили в разведшколу.
Там его внимательно выслушал заместитель начальника школы Отто фон Файербах. И похвалил:
— Вы держались мужественно!
— Господин капитан. Они рядом с городом гнездо свили. Говорят, ходят здесь, куда хотят. Я покажу место! Хоть и темновато уже было, но я найду!
— Не беспокойтесь. С ними разберутся.
— Кое-что ясно с этой школой стало, — сказал я. — Источник там приобрели. Правда, хлипкий.
— Как думаете, этот Казимир не продаст? — спросил командир отряда Гриневич.
По возвращении мы все в той же землянке обсуждали результаты вылазки.
— Будет работать, — заверил Степан. — Запугали мы его отменно. Я его знаю — теперь он от нас не спрыгнет. Прочно привязан. Товарищ из Москвы ему ясно все расписал.
— Значит, Марфа в относительной безопасности, — кивнул Гриневич.
— Относительной, — произнес я. — Но все равно, этого недостаточно. Нужен удар по школе.
— Что предлагаешь? — с интересом посмотрел на меня командир отряда.
— Предлагаю захватить заместителя начальника, капитана Файербаха.
— Эка ты размахнулся! — всплеснул руками Гриневич. — Как ты себе такое представляешь, москвич?
— Он постоянно выезжает в подготовительный лагерь и концлагерь для военнопленных. Меняет маршруты, но в конечном итоге их только два. Мы можем выделить две группы для засады?
— Засады… — задумчиво протянул Гриневич, взглянул на карту местности и ткнул пальцем в замазанную зеленью часть. — А что? Можно. Тут и тут выставимся.
— Силенок хватит?
— А как этот капитан передвигается?
— На легковой машине. В сопровождении обычно грузовик с солдатами и пулеметом или бронетранспортер «Ганомаг». Иногда пара мотоциклов. Партизан опасается.
— Правильно опасается. Приучили мы их бояться. Скоро созреют до того, что бежать им с нашей земли пора.
— Мы им поможем… Ну, так что?
— В принципе не вижу препятствий, если хорошо заминировать дорогу. Только надо знать время, хотя бы примерно.
— А новый агент на что?
У Гриневича азартно блеснули глаза:
— Такую щуку поймать! Москва нам «большое спасибо» за это скажет.
— Скажет, — согласился я.
— Действуем.
— Тогда надо поближе к месту спектакля наших людей подтягивать.
— Подтянем. Рядом с этими местами как раз у нас запасная лежка. Немцы считают, что партизан там нет.
— Тем убойнее будет миг откровения, — усмехнулся я.
Плечо у Кургана ныло. Хорошо, что этот взбесившийся бык не сломал его. Но лихо он с табуреткой обращается. Где его так научили?
— Болит? — сочувственно спросил капитан Файербах.
Их встреча, как обычно, состоялась в сторожке лесничества.
— Болит, — кивнул Курган.
— Как ваши люди?
— Белорус с пулевым ранением в лазарете. А у Хохла голова крепкая. Оклемаются.
— Главное, работа выполнена хорошо.
— Выполнена. Только не доделана.
— Почему? Лояльность важного агента подтверждена.
— Уверен, что этот ваш Лунь лепил горбатого.
— Простите?
— Врал!
— Мне доложили, что он просто тянул время, выбирая момент для побега. Выбрал его умело.
— Перед этим рассказав о направленности школы и руководстве.
— Ох, к сожалению, не думаю, что это для русских особый секрет. Как у вас говорят: шила в мешке не утаишь. Настоящие секреты зарыты несколько глубже, чем сам факт нашего существования.
— Все равно, чую в нем нутро красное. Не простой этот Лунь. Что-то хотел сказать типа: я свой. И передумал.
— Табуреткой по голове.
— Табуретка, конечно, была… Но я чую…
— Оставьте свои чувства при себе. Я понимаю ваше законное желание отомстить обидчику. Но вы на службе, а это не место для личных обид. Лунь — ваш товарищ по оружию. И придется вам смириться с этим. Так плечо как, заживает?
— Заживает.
