К этому моменту Рендер уже наизусть знал всю карьеру Эриксона. Он мог бы процитировать Эриксону замечание Данте о тех душах, которые, не имея добродетелей, отрицают небо, а по недостатку существенных пороков отрицают также и ад. Они поднимают паруса и движутся туда, куда несет их ветер времени, без цели, не зная, к какому порту они прибьются. Такова была долгая и бесцветная карьера Эриксона, человека, который так и не обрел ни целей, ни привязанностей. Но Рендер отогнал свои истинные мысли на этот счет, потому что они не имели оперативной ценности. Он только сказал:
— В наше время все больше и больше людей оказываются в таких же обстоятельствах. Это происходит из-за растущей сложности общества и обезличивания индивидуума в социометрической ячейке. В результате даже влечение к другим особям становится вынужденным. Сейчас таких много.
Эриксон кивнул, и Рендер внутренне улыбнулся.
Иногда нужно вести дело в открытую, чтобы потом дать свое наставление, подумал он.
— У меня впечатление, что вы, может быть, и правы, — сказал Эриксон. — Иногда я и в самом деле чувствую себя, как вы только что описали, — безликой единицей…
Рендер взглянул на часы.
— Как вы будете жить дальше, выйдя отсюда, — решать, конечно, вам. Я думаю, что вы еще потратите время и останетесь на анализ подольше. Теперь мы оба знаем причину ваших жалоб. Я не могу водить вас за руку и указывать, как себя вести. Я могу подсказать, могу посочувствовать, но без глубокого зондирования психики. Свяжитесь со мной, когда почувствуете необходимость поговорить о вашей деятельности и соотнести ее с моим диагнозом.
— Я приду, — кивнул Эриксон. — Черт побери этот сон! Он захватил меня. Вы делаете их такими же живыми, как сама жизнь…
Даже еще более живыми… Наверное, я не скоро его забуду.
— Надеюсь на это.
— О’кей, доктор. — Эриксон встал и протянул руку. — Я, вероятно, вернусь через пару недель. Я сделаю честную попытку к общению. — Он ухмыльнулся при этих словах, от которых обычно хмурился. — В сущности, начну немедленно. Могу я угостить вас выпивкой внизу, за углом?
Рендер пожал влажную руку, утомленную, как у ведущего актера после очень удачного спектакля, и почти с сожалением сказал:
— Спасибо, но у меня назначена встреча.
Он помог Эриксону надеть пальто, подал ему шляпу и проводил до двери.
— Ну, спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Когда дверь бесшумно закрылась, Рендер снова прошел к своему трону из красного дерева и бросил сигарету в нижнее полушарие. Он откинулся в кресле, заложил руки за голову и закрыл глаза.
— Конечно, он более реален, чем сама жизнь, — сказал он в пространство. — Это я создал его.
Улыбаясь, он вновь просмотрел созданный им сон. Эх, если бы кто-нибудь из его учителей мог быть свидетелем! Сон был хорошо сконструирован, мощно выполнен и точно соответствовал данному случаю. Но ведь он, Рендер, Творец, один из двухсот особых аналитиков, чья психика позволяла входить в невротические системы и выносить оттуда эстетическое удовлетворение имитацией отклонения — Здравомыслящий Мастер.
Рендер расшевелил свои воспоминания. Его самого тоже анализировали и, как гранитно-волевого, ультрапрочного аутсайдера, заставляли переносить ядовитую атмосферу фиксации, и он проходил невредимым через химеры искажений, заставляя темную Мать Медузу закрывать глаза перед его искусством.
Его собственный анализ не был таким трудным. Девять лет назад (как давно это было!) он добровольно подвергся инъекции новокаина в самую болезненную область своей души. Это было после автокатастрофы, когда погибли Рут и их дочь Миранда и он хотел отстранения от мира. Возможно, он не желал вновь обрести переживания. Возможно, его собственное сознание теперь базировалось на определенной жестокости чувств. Если так, то он достаточно разбирался в путях мозга, чтобы понять это, и, видимо, решил, что такой мир имеет свои преимущества.
Его сыну Питеру было теперь десять лет. Он учился в хорошей школе и писал отцу каждую неделю. Письма постепенно становились все грамотнее, показывая признаки раннего развития, которое Рендер мог только одобрить. Он должен взять мальчика на лето с собой в Европу.
Что касается Джилл — Джилл де Вилл (какая же вычурная, смешная фамилия — он и любил ее за эту фамилию[2]), то она все больше и больше интересовала его. Он иногда задумывался: не признак ли это преждевременной старости? Его привлекал ее немузыкальный голос, ее беспокойство по поводу родинки на правой стороне ее во всех иных отношениях безупречного носа. По-настоящему следовало бы немедленно позвонить ей и договориться посетить какой-нибудь новый ресторан, но ему почему-то не хотелось этого делать.
Он уже несколько недель не был в своем клубе «Куропатка и Скальпель» и сейчас чувствовал желание поужинать в одиночестве за дубовым столиком, в построенной на разных уровнях столовой с тремя каминами, под искусственными факелами и кабаньими головами, напоминающими рекламу джина. Итак, он сунул свою перфорированную членскую карточку в прорезь телефона на столе, и позади голосового экрана дважды раздалось жужжание.
