Человек с моей памятью держит в голове много необычных фактов. В дни моей молодости, дома, на Земле, лучшие трубки делались из пенки или эрики, особого рода вереска. Глиняные трубки слишком нагреваются, а деревянные трескаются или быстро прогорают. В более поздний период XX века, благодаря отчетам хирургического общества о заболеваниях органов дыхания, курение трубок пережило нечто вроде возрождения. Если к началу следующего века мировые запасы были истощены, я имею в виду запасы пенки и эрики, то это благодаря хирургическому обществу. Пенка, или гидроксилат магния, скальная порода осадочного типа, встречающаяся в слоях отложившихся за тысячелетия морских раковин, будучи выработанной, исчезла совсем. Вересковые трубки изготовлялись из корня белого вереска или по-латыни «Эрика Арбореа», который рос лишь в ограниченных районах вокруг Средиземного моря, и на созревание одного растения должно было уйти сто лет — иначе никакой трубки из его корня не получится. Белый вереск варварски был истреблен, и о его сохранении для потомков никто и не помышлял. Вследствие чего курильщикам трубок приходится теперь удовлетворяться веществами вроде пиролитического углерода, а пенка и вереск остались лишь в воспоминаниях и в коллекциях. Небольшие запасы пенки иногда обнаруживались на других планетах, и владельцы этих месторождений мгновенно обогащались. Но Эрика Арбореа, или подходящий заменитель, был пока принят на Земле и нигде больше. А в наши дни подавляющее большинство курило трубки. Я и Андре дю Буа были исключением. Трубка, которую мне показал Бейкер, была сделана из отличного вереска. Следовательно…
— Черта с два! Этот вереск стоит в десять раз больше своего веса в платине!
— Ты разорвешь мое больное сердце, если потребуешь больше восемнадцати процентов.
— Тридцать.
— Фрэнк, будь благоразумен.
— Мы разговариваем о деле или не о деле?
— Двадцать процентов — это все, что я могу себе позволить. И это обойдется тебе в пять миллионов.
Я захохотал ему в лицо.
Из чистого упрямства и хулиганства я торговался с ним еще целый час, отметая все предложения, и, наконец, настоял на своем. Мы сошлись на двадцати пяти с половиной процентах и четырех миллионах, и мне нужно было позвонить Доменику Малисти, чтобы перебросить финансы.
Вот таким образом я и уладил дело с вересковым корнем.
Когда все было кончено, он похлопал меня по плечу, сказав, что я хладнокровный игрок и что лучше быть со мной на одной стороне, чем на противной, и вновь наполнил бокалы, намекнув при этом на желание перекупить у меня Мартина Бремена, потому что ему никак не удавалось завести повара-ригелианца, и снова спросил, кто дал мне знать о деле с вереском.
Он высадил меня у Башни Барта — ливрея открыла дверцу моей машины, получила свою мзду, отключила улыбку и удалилась, — после чего он уехал. Я отправился в «Спектр», жалея, что не поужинал в отеле и не лег пораньше спать, а вместо этого весь вечер чертил автографы на листьях.
Радио в машине наигрывало какую-то диксилендовскую мелодию — я сто лет ее не слышал. От этого и еще из-за дождя, который припустил, мне вдруг стало одиноко и более чем грустно. Машин на улицах почти не было. Я прибавил скорость.
На следующее утро я послал курьер-грамму Марлингу на Мегапею. В ней я заверил Марлинга в том, что Шимбо будет с ним до начала пятого периода и поэтому он может почивать спокойно. И еще я спрашивал, не знает ли он пейанца по имени Грин Грин — или с эквивалентным именем, который каким-то образом может быть связан с именем Велиона. И просил его ответить курьер-граммой на имя Лоуренса Дж. Коппера, ч/п Вольная, но депешу свою я не подписал. Я планировал в этот же день покинуть Дрисколл и вернуться домой. Курьер-грамма — один из быстрейших и самых дорогих видов межзвездной коммуникации, и поэтому, как я знал, пройдет лишь пара недель — и я получу уже оплаченный ответ.
Конечно, я несколько нарушал свое прикрытие на Дрисколле, посылая депешу тайного класса с обратным адресом на Вольной, но я улетал в тот же день и хотел облегчить себе дело.
Я расплатился за номер в отеле и поехал к дому на улице Нуаж, чтобы в последний раз взглянуть на дом Рут. По дороге я остановился и съел легкий завтрак.
В Малиновом Дворце меня поджидала всего одна новость. Что-то лежало в приемнике почты. Это был большой конверт без обратного адреса.
На конверте значилось: «Фрэнсису Сандау, по месту жительства Рут Ларри». Я извлек конверт и вошел в дом. Я не распечатывал конверта, пока не убедился, что в нем нет подвоха. Моего помощника — небольшую трубочку, способную исторгнуть бесшумную и мгновенную смерть, я снова спрятал в карман, уселся в кресло и открыл конверт.
Так и есть!
Еще один снимок.
На нем был изображен Ник, старый друг Ник. Ник-карлик. Ник-покойник. Он сердито скалился сквозь бороду и явно был готов прыгнуть на фотографа. Он стоял на скалистом утесе.
«Прилетай на Иллирию. Здесь все твои друзья».
Так говорилось в записке, написанной по-английски.
Я закурил первую в этот день сигарету.
Личность Лоуренса Джона Коппера знали тут трое: Малисти, Бейкер и Андре дю Буа.
