– Сейчас это невозможно.
– Тогда я возвращаюсь в Москву. Мне надоело затворничество. Я не привыкла к такой жизни, без друзей, без подруг…
– Отпускать вас отсюдова не велено. Я за сохранность вашу башкой отвечаю.
– Ничего не понимаю. Ничего… Я напишу отцу…
– Только не сегодня. На следующей неделе. Всему свой срок.
Анастасия поднялась. Она доставала Воронину до подбородка. Почувствовала тошнотворный запах табака и самогона. И шагнула в сторону. Прильнула к окну.
– Барышня, – сказала Воронин. – На чердаке в стружке хранятся груши и яблоки…
– Принесите, – оборвала Анастасия. Она считала, что нужно показать характер. И насмешливо добавила: – Или вы хотите подняться со мной на чердак?
– Мы хотим, чтобы у вас не был бледный цвет лица, – сказал хмуро Воронин. И кашлянул.
На другой день геологи куда-то ушли еще ранним утром. С рюкзаками, кирками, лопатами. И пелена дождя скрыла их, как скрывала и горы и дорогу.
Сам отлучился из дому вчера к вечеру, велев женщинам крепко запираться и не впускать в дом никого ни под каким предлогом.
Старуха пекла хлеб. Анастасия любила смотреть, как жена Воронина возится у печи, совершая удивительное таинство серьезно и молчаливо. И в доме, и даже во дворе стоял запах свежего хлеба, сладковатый, хмельной запах.
Часам к трем погода прояснилась. Небо стало синим-синим, с круто замешенными белыми облаками, которые плыли с юга над вершиной горы.
Анастасия подошла к ограде. И смотрела вверх. Ощущение времени исчезло незаметно, как порою исчезает боль.
– Добрый день, или, вернее, вечер, – сказал мужчина.
И она сразу узнала самого молодого из геологов, которого несколько раз видела из окна.
Аполлон улыбался, глядя на нее чуточку смущенно. Щеки у него покраснели. И она тоже почувствовала, что не в силах скрыть румянец. Хотя за последнее время привыкла к пристальным, а порою откровенно восхищенным взглядам мужчин.
– Я так и думал, что у старого егеря есть все основания прятать свою племянницу.
– Разве такие основания вообще могут существовать?
– Да. Посмотрите в зеркало.
– Я не верю зеркалу. Лучше в воду…
– Вы говорите так, словно всегда жили в лесу. А между тем в вас много городского. Вы не похожи на внучку кубанского казака.
Аполлон не стесняясь разглядывал ее тонкие белые пальцы, длинные, заостренные ногти.
– Молодые девушки везде одинаковы, – ответила Анастасия. Ей все-таки нравился этот геолог из Москвы. И она добавила: – Le printemps de la vie ne revient jamais[15].
Аполлон усмехнулся:
– On a tous les ans douze de plus[16].
– Вот именно. – Анастасия силилась побороть смущение. И даже страх. Как ни суди, но внучке или там племяннице кубанского казака ни к чему болтать по-французски с незнакомым человеком. Однако что-то было в этом мужчине располагающее к откровенности. Кажется, глаза, умные и ласковые. Она не могла сердиться, глядя в них. Она только сказала:
– До свидания.
Каиров сразу узнал певучий голос уполномоченного ГПУ. Даже в трубке чистый и немного протяжный, будто человек, произносивший слова, хотел их пропеть, но потом передумал, а звучание осталось.
– Мирзо Иванович, милый, ожидаешь?
Каиров ответил:
– Мирзо Иванович человек терпеливый. Более терпеливый, чем квочка.
Уполномоченный захохотал:
– Так не пойдет… Мужчина! Азиат! И вдруг квочка. А почему не сокол, высматривающий добычу?
– Какой сокол?.. Зачем душу крутишь? Говори прямо, ты ко мне придешь или я к тебе.
– Ни то и ни другое. Сапожник молчит.
– Значит, еще не время.
– Там виднее.
– Звони.
– Домой?
– Что говоришь? – удивился Каиров. – Я у себя. В милиции. Часы есть. Смотри на стрелки.
Была пауза. Видимо, уполномоченный действительно смотрел на часы:
– Двадцать минут третьего, – донеслось из трубки.
– Вот видишь. Скоро утро.
– Хорошо бы выпить крепкого чая. Всего, Мирзо Иванович.
Положив трубку, Каиров очень зримо представил большой фарфоровый чайник с двумя красными маками на боках, которым уполномоченный гордился, солдатскую эмалированную кружку и подумал, что неплохо бы и в милиции завести чайник, а может быть, самовар, чтобы вот такой глухой ночью ребята могли побаловаться кипяточком. Он и сам любил горячий чай со свежей душистой заваркой. И чтобы варенье было в кругленьких белых розетках с какими-нибудь маленькими цветочками, вишневое варенье, сливовое и обязательно из алычи. И хорошо, когда за окном ветер, и голые ветки трутся о стекло, и тучи спешат, деловые, озабоченные… Тогда чай уже не чай, а наслаждение, словно добрая баня или верховая езда. Впрочем, при одном условии: если на сердце не щемит, если на сердце все спокойно. В противном случае лучше пить вино, или чачу, или простую водку. Но только немного, ради просветления…
Каиров стиснул виски ладонями, голова раскалывалась и без вина. Он поднялся. Медленно подошел к двери, погасил свет, щелкнув выключателем и вышел в коридор.
Дверь в туалет была распахнута. В коридоре пахло хлоркой и аммиаком, и слышно было, как журчит вода, заполняя бачок.
«Кто из врачей дежурит сегодня в милиции?» – подумал Каиров, но вспомнить не смог.
