Почти сутки Граф отлеживался в заброшенной часовне. Мерцание крестов. Выкрики совы… От этих прелестей леденела кровь. К утру стало совсем холодно. Куртка на «молнии» не грела. Граф Бокалов подумывал о том, стоит ли торчать в этом мусорном ящике целый день. Не лучше ли сейчас же податься к Ноздре. Согреться чайком. Вздремнуть…
Но слово есть слово. Дал. Нужно держать. Каиров не какой-нибудь трепач. Пижонов презирает. Требует точного исполнения плана.
А план Граф помнит назубок. Дождаться вечера. И на морской вокзал…
День прошел без приключений.
С сумерками Граф вышел на набережную. Он был голоден, но это тоже входило в план. Каиров верил в актерские способности Бокалова, но рисковать не хотел. Все должно быть натуральным. Без подделок.
Граф двигался по освещенной электричеством набережной, держась в тени платанов. Пахло пылью и лавровишней. И, как всегда, нефтью немного пахло тоже… В горпарке трубил духовой оркестр. Мужчина в неновой стеганке ходил от скамейки к скамейке, предлагая вяленую ставриду.
У ларька, сделанного в виде большого винного бочонка, толпились забулдыги. Они чокались гранеными стаканами, курили, спорили, ругались…
Чутье подсказывало Графу: такое добычливое место не могло ускользнуть из поля деятельности «мальчиков». И точно. Бокалов увидел знакомую тощую фигуру Левки Сивого.
Левка лез к стойке, прижимаясь к невысокому толстяку в белом чесучовом костюме. Левой рукой Сивый протягивал пустой стакан. Правой… Можно было не смотреть. Можно было сесть на лавочку и взглянуть на звезды. Потому что правой рукой Левка обычно вытаскивал бумажники, закрыв глаза. И делал это так же ловко, как смежившая веки старушка безошибочно продолжает вязание на спицах.
Уже через десять секунд Левка деловито удалялся в сторону промтоварной базы курортторга.
– Сивый! – позвал Бокалов.
Сивый остановился, удивленно повернул голову и, не веря своим глазам, произнес:
– Граф?!
Бокалов положил ему руку на плечо. Обнявшись, как два старых добрых приятеля, они пошли по скверу.
– К твоей матери сегодня приходили из милиции. Сказали, что ты смылся.
Сивый замолк, дернул носом.
– И все? – спросил Граф.
– Объявишься – велели им сообщить…
– Сообщают сводки погоды. И то лишь для Москвы. Ладно. Жрать хочется. Сколько выбрал?
Сивый раскрыл бумажник:
– Поужинать хватит…
От Сивого несло чесноком и папиросами.
– Босяк ты, – сказал Граф. – Выходишь на вечерний променад, а жрешь чеснок, словно цыган на ярмарке.
Сивый виновато ответил:
– Забыл я.
Они вышли к морскому вокзалу – двухэтажному выбеленному зданию с пузатыми колоннами у входа и тяжелым лепным портиком.
На клумбе опадали последние цветы. Скамейки стояли грязные, и краска лезла с них охотно, словно шерсть с линялых кошек. Фонарь на боковой аллее не горел…
Граф оглянулся. И схватил Сивого за локоть. На скамейке, низко опустив голозу, сидела женщина. У ее ног стоял чемодан. Сивый понимал Графа без слов. Они подошли к женщине. Она дружелюбно посмотрела на них. Они увидели, что она молодая. С короткой стрижкой. Упрямым скуластым лицом. Женщина сказала:
– Мальчики, вы не подскажете, где мне найти сапожника?
– Я могу чинить обувь, но у меня нет лапки, – ответил Граф Бокалов.
Затем поднял палец и, как маленькому ребенку, пригрозил:
– Не пищать!
Сивый тяжело подхватил чемодан.
– Вы коллекционируете кирпичи, мадам? – спросил Граф. – У моего кореша прогибается позвоночник.
Женщина молчала. Только сжимала губы. И лицо было белым и плоским, как кусок стены.
В следующую секунду голова женщины дернулась, тело покосилось и ничком рухнуло на скамейку.
– Чудачка, с перепугу отправилась в обморок, – заключил Граф. – Похряли… – И подумал про себя: «Каково? Сивому в голову не пришло, что все идет как по нотам. Только ноты эти писал не композитор, а начальник милиции. Женщина молодец – настоящая актриса. Изобразила обморок на все сто. Она работает секретарем у Каирова. Я ее видел там. Каиров называл ее Нелли…»
Около часа ночи Сивый крадучись, словно кот, подошел к дому Ноздри. Оглянулся… Дом, деревянный, под железной крышей, выходил окнами на проезжую часть улицы, потому что тротуар пролегал лишь с одной, противоположной, стороны, где стоял длинный кирпичный дом в три этажа: в полуподвале дома размещались парикмахерская, скобяной магазин и мастерская «Гофре, плиссе».
Над входом в парикмахерскую светила небольшая лампочка.
Сторож ходил у гастронома, который находился на углу улицы Пролетарской, метрах в ста от дома Ноздри.
По правой стороне улицы, рядом с домом Ноздри и дальше, до самого Рыбачьего поселка, темнели такие же деревянные дома, с садами и огородами. Брехали собаки. Но к этому уже давно все привыкли, как и к выкрикам петухов по утрам.
Сивый постучал в ставень. В доме хлопнула дверь. Кто-то вышел на застекленную веранду. Простуженно спросил:
– Кого нелегкая носит?
– Силантий Зосимович, свои, Лева я.
– Какой Лева? Сивый?
– Да, да… Силантий Зосимович.
– Чего хочешь? – сердито спросил Ноздря, приоткрыв дверь, насколько позволяла цепочка.
– Граф Бокалов просит на пару слов.
– Граф на курорте. Любой босяк в городе это знает, – возразил Ноздря.
