– Вижу, ты устал за день, капитан, – сказал Каиров. – Обещаю не задерживать долго. Выкладывай свою версию дела шофера Дешина.
– Я не могу этого сделать, – смутился капитан. Тут же поправился: – Никакой особой моей версии не существует. Есть одна общая версия, установленная следствием и подтвержденная судом.
– Одна так одна… – чуточку недовольно проворчал Каиров. – Эту версию я и имел в виду.
– Четырнадцатого марта в двадцать два часа десять минут из городского отделения милиции позвонили к военному коменданту. Сказали, что на третьем километре за Рыбачьим поселком стоит наша машина и под ней – мертвый офицер.
Следствие установило, что машину водил шофер местного гарнизона рядовой Дешин Николай Николаевич. Будучи за рулем, полагаю, в пьяном виде, он сбил машиной майора Сизова Валерия Ильича. Оставив смертельно раненного майора истекать кровью, шофер Дешин из-за страха, обуревавшего его, сбежал в горы, а точнее – дезертировал…
– Его нашли?
– Он вернулся сам. Однако на вторые сутки. Да… В предъявленных обвинениях шофер Дешин признал себя виновным. За совершенные преступления Дешин приговорен к расстрелу.
– Это мне известно.
Натужно заскрипела сетка кровати. Каиров сел, опустив ноги на пол. Некоторое время задумчиво смотрел мимо Чиркова на стену, где в небольшой лакированной рамке висела картина, изображающая берег моря, кипарис и яхту, белую-белую, на рейде. Потом сказал неожиданно официально:
– Капитан Чирков, у меня еще один вопрос. Вы вели следствие и, конечно же, сможете назвать мне фамилии людей, которые дружили или близко общались – я понимаю, это все относительно – с покойным майором Сизовым.
– Да, только относительно… Хорошо его знала Татьяна Дорофеева. Дружил с интендантом Роксаном. Вот это близкие… Ну еще кто? Общался он с товарищами по работе. Это нужно взять список офицеров штаба.
– Он всегда жил здесь, в гостинице?
– Нет. В начале пребывания в гарнизоне. И в последнюю неделю. Более двух месяцев он жил на квартире у Дорофеевой.
– Вы допросили Дорофееву, Роксана?
– Не считал нужным. Какое отношение они могут иметь к дорожным происшествиям?
– Понимаю… Так. Прошу завтра к десяти утра представить мне сведения на Дорофееву, Роксана и других офицеров, с которыми Сизов сталкивался по службе. Подготовьте мне список служащих гостиницы: дежурных администраторов, горничных, коридорных… Я имею намерение с ними побеседовать. Ясно?
– Так точно, товарищ полковник.
– Будь здоров, сынок. До завтра.
– Товарищ полковник, разрешите?.. Я вспомнил. Есть еще один человек, с которым Сизов находился в приятельских отношениях. Барабанщик Жан…
– Фамилия?
– Это легко выяснить. Три раза в неделю он играет в джазе здесь, при Доме офицеров.
– Хорошо, капитан. Спасибо.
Чирков, как на смотре, щелкнул каблуками. Четко повернулся кругом.
– Постой, сынок, – остановил его Каиров. – Ты не знаешь, кто сейчас начальник городского отделения милиции?
– Майор Золотухин.
– Золотухин! Отлично. Еще раз спасибо, капитан. Хороший ты человек.
– Спокойной ночи.
– Тебе тоже.
Несмотря на доброе пожелание Чиркова, Каиров не уснул. Он долго глядел на картину – на белую яхту и зеленый кипарис. Картинки, подобные этой, он видел почти во всех южных гостиницах. Море на них всегда было синим, небо розовым, а кипарисы походили на огурцы, поставленные вертикально. Но, странное дело, сегодня картина не вызывала у полковника обычного раздражения. И он смотрел на нее спокойно, как на рядовой гостиничный инвентарь, оставшийся от славного довоенного времени и уже по одному этому милый для глаз.
Звонок у телефона повизгивающий, как разношенные борта машины. Каиров резковато хватает трубку:
– Слушаю.
– Товарищ полковник – это Чирков. Фамилия барабанщика – Щапаев Жан Герасимович.
– Спасибо за оперативность.
– Не стоит.
Вечер был не слишком холодным, но ветреным, пронизанным морской сыростью и шумом волн, которые, накатываясь на берег, грохотали, словно взрывы. Может, в те, другие, мирные годы грохот разгулявшейся соленой волны никто бы и не стал сравнивать со взрывами, но после огневой осени сорок второго люди нет-нет да и вздрагивают от грохота волн.
«Эх, чайку бы не помешало!» – подумал старшина милиции Туманов и даже поежился, вспомнив о сопящем чайнике. Как ни рассуждай, что Черноморское побережье – рай, только вот такой сырой ветер в сто раз хуже самого лютого сибирского мороза.
Туманов вырос в Сибири. Детство в Красноярске провел, юность. Знает он цену тому краю. Не в пример другим, которых Сибирью пугать можно, как детей милицией. Там если мороз, то мороз. Днем солнце. Воздух звенящий. Ночью звезды считай! И благодать – ветер отсутствует. Ежели ты одет нормально, то морозу и кум и сват.
Здесь же листочки зазеленели, однако постоял час без всякого движения – и зуб на зуб не попадает.
