Каиров почему-то не сел на диван. Стал ходить по кабинету. Смотрел вниз. И руки его были за спиной, будто сцепленные. Золотухин, хорошо знавший привычки своего бывшего начальника, молчал, терпеливо ждал, когда заговорит Каиров.
– Побит город. – Каиров расцепил руки, потер подбородок.
– Побит, – согласился Золотухин.
– Жаль.
– Само собой, Мирзо Иванович.
Каиров сел в кресло. Закрыл ладонями глаза.
– Извини… Я лишь сегодня приехал. А в море немного покачивало.
– Да, погода стоит дрянная… – согласился Золотухин и умолк выжидая.
Положив руки на подлокотники, Каиров запрокинул голову и, глядя вверх, в угол, где встречаются потолок со стеной, сказал:
– Как понимаешь, я приехал к вам не случайно… В местном гарнизоне совсем недавно произошло на первый взгляд заурядное событие. Я подчеркиваю, на первый взгляд… Шофер по пьяной лавочке задавил офицера. Испугавшись, протрезвел. И два дня скрывался в горах. Машину и труп обнаружили твои люди.
– Совершенно точно.
– Кто именно?
– Старшина Туманов.
– Я хотел бы с ним поговорить.
– Завтра. Сейчас Туманов выполняет задание.
– Хорошо. – Каиров опустил голову. И теперь смотрел прямо на Золотухина. – Меня интересуют сведения о двух людях. Помоги узнать все, что можно.
– Постараюсь.
– Дорофеева Татьяна Ивановна. Библиотекарша при Доме офицеров. И еще… Щапаев Жан Герасимович. Где работает, еще не выяснил. Но подвизается в джазе барабанщиком. Тоже при Доме офицеров.
– Барабанщика Жана знаю в лицо. Виртуоз! – без восхищения, но с данью уважения произнес Золотухин.
– Надо будет посмотреть его в деле. Давно не слышал приличной музыки.
– У нас есть патефон. Десятка три пластинок. И бутылка коньяку из довоенных запасов.
– Ладно. Уговорил, – согласился Каиров.
Над горой висела звезда. Голубая, большая. Больше чем в две ладони. Нелли никогда не видела ее раньше, ни в этом, ни в другом месте. Но звезда висела над черной, похожей на вещмешок горой, и это было не наваждение. Мелкие, другие звезды точками прокалывали небо где-то высоко, неярко, неподвижно. А эта покачивалась низко и лениво, точно медуза в спокойной волне.
«Красавица», – подумала Нелли. Почувствовала, что ей хочется погладить звезду, как щенка или котенка. Усмехнулась этому желанию. Сошла с крыльца.
За забором лежала темная улица, пахнущая молодой листвой кисловато, весело. Где-то орали коты, перелаивались собаки, одинокие светлячки пунктирили ночь вдоль и поперек. Машины не были слышны. Нелли прислушивалась долго. Далеко-далеко шумело море. На товарной станции маневрировал паровоз. Нелли поняла, что волнуется в ожидании встречи с Каировым. Мирзо Иванович, какой он теперь?.. Нелли рано осталась сиротой, воспитывалась в детдоме. В общем, это было славное время. Хотя и голодное. Учителем по литературе был старенький, щуплый мужчина – Александр Михайлович. Он носил пенсне. И какую-то старую форменную куртку синего цвета.
Держась правой рукой за стол, словно для устойчивости, он, приподнимая вверх согнутую в локте левую руку, читал:
Александр Михайлович любил Лермонтова. И многие его вещи помнил наизусть.
– Человечество никогда не узнает, кого потеряло в лице Лермонтова, – часто повторял старый учитель. – Оно может лишь догадываться, какой это был гений.
Теплота, которой Александр Михайлович согревал свои уроки, увлечение, с которым он рассказывал о кудесниках русского слова, оставили след в памяти Нелли. Она даже мечтала поступить в педагогический институт.
Нелли не пришлось учиться в институте. Семилетка по тем временам считалась хорошим образованием. Каиров взял ее секретарем в отделение милиции. И он, и его жена Аршалуз Аршаковна отнеслись к Нелли как к родной дочери. Своих детей у них не было. И Нелли больше года жила в доме Каировых, пока Мирзо Иванович не выхлопотал для нее коммунхозовскую комнату.
Люди в милиции работали, конечно, разные. Характером, образованием, возрастом. Но у всех у них было два общих качества: доброта и смелость.
Нелли исполнилось семнадцать, когда она в коротком заштопанном пальтишке, пошитом из старой английской шинели, пришла к Каирову. Было это в 1932 году. Двенадцать лет назад. Время, время… Так и хочется сказать – тяжелое. А может, и хорошо, что оно было не легким, как трухлявое полено. Милиционеры спорили о Маяковском. И бились с бандитами. И с другой сволочью.
