– Какое это имеет значение? – вдруг напряглась она. И взгляд ее похолодел. И на лице обозначилась бледность, может быть, от испуга.
– Не задавайте встречных вопросов, – кажется, рассердился Каиров.
– В декабре. Число не помню. Но можно уточнить. Он пришел в библиотеку. Я выписала ему читательскую карточку. Там стоит дата.
– Видимо, вы знали его близко. Не было ли в поведении Сизова чего-либо подозрительного?
– Все мужчины одинаковы. В глаза: ля-ля, хорошая, милая. А из дому вышел – ни одной юбки не пропустит.
– У него была женщина?
– Значит, была, если письма писала.
– Вы их видели?
– Одно. Ну и этого достаточно.
– Поспешный вывод. Прежде необходимо прочитать письмо.
– Он учил меня другому. Ударил по лицу, сказал, чтобы я не смела читать чужие письма.
– Письмо сохранилось?
– Нет.
– Может, вспомните содержание?
– Ничего интересного там для вас не было.
– Охотно верю… Но любопытства ради хотел бы услышать.
– В начале письма она слюнявилась: дорогой, любимый… Встретиться бы желала, да обстоятельства не позволяют. Видно, замужняя, шлюха… Просила на брата повоздействовать, который после контузии совсем опустился. И теперь вениками торгует возле бани.
– Дубовыми?
– А вы откуда знаете?
– Проходил мимо бани… Там всегда вениками дубовыми торгуют.
– Не знала. В бани не хожу. У меня ванна… Правда, горячей воды сейчас нет. Но я моюсь холодной. Привыкла. А кожа от этого становится эластичнее и здоровее. Смотрите. – Она заголила руку выше локтя. Кожа у нее была смуглая, хорошо сохранившая следы прошлогоднего щедрого загара.
– Что было еще в письме?
– Ничего. – Ей был неприятен этот разговор. Настолько неприятен, что бледность, будто талый снег, исчезла с ее лица. И теперь, от злости ли, или простого раздражения, оно было покрыто большими розоватыми пятнами.
– Кем подписано письмо? – спросил Каиров.
– Подпись неразборчива.
– Обратный адрес?
– Без адреса. – Она отвечала, нервно покусывая губы.
– Не обратили внимания, из какого города отправлено письмо?
– Местное… Поэтому я и выгнала его. Последнюю неделю он жил в гостинице.
– Вещей своих Сизов не оставил у вас?
– Все забрал. Позабыл только фляжку.
– Покажите ее.
Татьяна без всякой охоты встала с дивана. «Странная она женщина… – подумал о ней Каиров. – А может, и нет. Может, все закономерно. Родилась красивой. В своем роде произведение искусства. Легкомысленная. Это тоже от рождения… Как бы выглядела жизнь на земле, если бы все женщины были вот такими красивыми. И такими легкомысленными. Наверное, сложились бы другие обычаи, нравы. Понятие морали было бы тоже совсем иным.
Почему она так разговаривает со мной? То злится, то кокетничает. Скорее всего Татьяна иначе и не может разговаривать с мужчиной. Она привыкла нравиться. Привыкла, как пьяница к алкоголю».
Татьяна принесла фляжку. Обыкновенную, из алюминия. В зеленом матерчатом чехле. Встряхнула. Булькнула жидкость.
– Что здесь? – спросил Каиров.
– Вино. Рюмочку?
– В первой половине дня не употребляю.
– Хорошая привычка.
– Сизов пил?
– Много. Но никогда не пьянел. Только глаза краснели.
– Я заберу с собой фляжку. Слейте вино в графин.
– Графин не пустой. А это вино выпейте во второй половине дня за наше знакомство.
– Спасибо. – Каиров встал. – Скажите, Сизов вел с вами разговоры о событиях на фронте?
– Редко. Мне кажется, они не очень интересовали его. Он любил повторять, что теперь фронт везде.
– Это точно. Спасибо… Всего хорошего. Извините уж…
– Пожалуйста, пожалуйста, – вежливо ответила Татьяна.
Рыбколхоз «Черноморский» притулился к морю за высокой, ступающей в волны скалой, на которой моряки поставили мощную береговую батарею. Там же и глазастые прожекторы. Ночью, словно пули, темноту пронизывают. А днем спят под густыми пятнистыми сетками. Скала, стройная, точно девушка, красивая, приметная. Немцы на нее в сорок втором зуб точили. Только устояли моряки. Сколько чернобрюхих, крестастых самолетов дельфинами в море кувыркались!
Пострадал рыбколхоз. Конечно, меньше, чем город. Но… Семилетнюю школу прямым попаданием в щепки разнесло. На рыбзаводе от коптильного цеха лишь груды кирпичей остались. С полдюжины жилых домов тряхануло. Правда, прямых попаданий в дома не было, но с окнами, с дверями распрощаться пришлось.
Колхоз славился рыбой. До войны имел торговые договоры со многими санаториями и домами отдыха. Держал свой ларек на городском рынке. Делал консервы в цехах собственного маленького завода.
