– Наше поколение, – любил повторять он, – пришло на землю в интересное время, но слишком бурное. Мы многое сделали, но далеко не все, на что имели право.
– А можно ли сделать все? – как-то спросил Чирков. – И как понимать это «все»?
– Условно понимать, Егор Матвеевич. Я полагаю, как ни печально, есть предел человеческим возможностям. Схематично его можно представить в виде круга. То, что внутри круга, я и называю «все».
– Значит, предел есть?
– В жизни одного человека – безусловно. Тот факт, что само наше существование ограничено временным отрезком, подтверждает мои слова. А если учесть, что и отведенные нам годы мы чаще всего используем не лучшим образом, то… Сами понимаете. Я, например, страдаю из-за отсутствия систематической, фундаментальной подготовки. До многого своим умом доходил.
– Это же хорошо.
– Хорошо, хорошо… Но не продуктивно. Все равно, что самому велосипед изобретать!
В тот день у них был другой разговор. Но он мало чем отличался от приведенного выше. Разговор о жизни, когда высказываются обыкновенные, в общем-то неновые вещи.
Каиров поднял трубку. Татьяна Дорофеева, волнуясь, сказала:
– Вы заказывали «Былое и думы»?
– Неделю назад.
– Книга поступила.
– Вы не могли бы принести ее?
– А где я вас найду?
– Там, где и в прежний раз. Вас будет ждать мой друг.
– Хорошо.
Узкие дощечки паркета, уложенные елочкой, поскрипывали под сапогами Чиркова, медленно ходившего по кабинету. Заложив руки за спину и опустив голову, он смотрел на сухой неначищенный паркет очень сложной цветовой гаммы, где были перемешаны множество оттенков от желтого до темно-бурого. Да, везде и всюду есть оттенки. Людей одинаковых тоже нет, и дел, и поступков…
Как всегда неторопливо Каиров положил телефонную трубку. Откинулся на спинку стула.
– С Дорофеевой кто-то вышел на контакт. Отправляйтесь в городской парк. Там будет ждать Татьяна. Выясните обстановку, в случае необходимости принимайте решение самостоятельно.
– Слушаюсь! – четко ответил капитан.
Внезапно полил дождь. Небо осело. Оно не было темным, а, наоборот, удручало однообразным светло-серым цветом – первым признаком затяжного дождя. Вода оседлала улицы. И лужи расползлись по тротуарам, и ручьи затемнели, как трещины.
Чирков, который вышел из штаба в кителе, без шинели, без плащ-палатки, заторопился, перебегая от дерева к дереву, где под зелеными молодыми листьями дождь стегал не так хлестко.
Перед входом в городской парк была открытая площадка. И когда он бежал через нее, то вымок основательно.
Входные чугунные ворота, сорванные взрывной волной, лежали на мокрой щебенке, но тесная кирпичная будка – в безмятежные довоенные времена здесь хозяйничала кассирша, дама солидная, высокомерная, – сохранилась, только покосившаяся дверь больше не закрывалась.
В будке Чирков увидел Татьяну. Она тоже была без плаща. И серый двубортный жакет ее хранил следы дождевых капель.
Она удивленно, но вместе с тем жалостливо и капризно произнесла только одно слово:
– Ты?
А он, готовый к встрече, негромко, без всяких эмоций спросил:
– Что стряслось?
Она торопливо достала из сумочки паспорт и квитанцию в камеру хранения.
– Вот.
И потом быстро-быстро, очень волнуясь, стала рассказывать, как ей позвонили на работу, назвали пароль, затем велели приподнять абонементный ящик, взять паспорт и квитанцию и получить на железнодорожном вокзале чемодан.
Чирков раскрыл паспорт. Он был выписан на имя Деветьяровой Ефросиньи Петровны. Но фотография на паспорте была приклеена Татьяны.
– Что мне делать? – спросила она.
– Я сейчас запишу номер квитанции. Придешь получать чемодан через полтора часа. За это время я успею ознакомиться с его содержимым.
– Хорошо, – сказала Татьяна. – Только мне страшно.
– Крепись, – посоветовал он. – Сама влипла в историю. Никто не виноват.
– Знаю, что сама, – ответила она. – Потому и страшно.
– Возьми пистолет, – сказал он, достав из кармана ТТ.
– Я не умею стрелять.
– Очень просто. Отведешь предохранитель и нажмешь курок.
– Не надо. – Она покачала головой.
– Зря… – Он спрятал пистолет.
– Мне оставаться здесь? – покорно спросила она.
– Иди к людям. Тут слишком пустынно.
Татьяна кивнула:
– До свиданья.
– Из камеры хранения чемодан отнесешь домой. И сразу же возвратишься в библиотеку.
Площадь перед вокзалом лежала круглая. В центре – сквер, тоже круглый, как обруч, обсаженный рослыми кустами самшита. Скамейки были пусты из-за дождливой погоды. А люди прятались на вокзале, но все не могли втиснуться в здание, потому много солдат и женщин стояло под фронтоном у входа. И Чиркову пришлось смотреть требовательно и строго говорить:
– Пропустите.
От мокрых одежд шел пар. И сильно пахло хлоркой, которую медслужба, боясь эпидемий, совсем не экономила; пахло человеческим потом, махоркой, бензином, дешевым мылом и еще черт знает чем другим.
Начальник вокзала провел Чиркова в камеру хранения.
– Приемщик – человек надежный? – спросил Чирков.
– Да. Женщина. Наш старый работник.
Они разыскали нужный чемодан. Немного тяжеловатый для своих размеров.
