– Я рассуждаю как ненормальная? – с иронией спросила Любаша.
Ее забавлял этот парень, глядевший на жизнь из-за своей шоферской баранки. Она догадывалась, что Жора привык к легкому успеху и едва ли был способен увидеть в девушке что-нибудь, кроме внешности.
– Тормоза у тебя прихватывают, – ответил Жора.
– Это хорошо или плохо?
– Неудобно в движении, – пояснил Жора и чиркнул зажигалкой.
При неверном свете огонька было видно, что Любаша сидит возле пианино на вертящемся табурете, а Жора – на крышке пианино, словно на садовой скамейке.
– Нужно открыть дверь на террасу, – сказала Любаша, – чтобы уходил дым.
– Лучше выйдем, – предложил Жора.
Она ничего не ответила – наверное, покачала головой.
Он встал, прошел в другую комнату. И дождь застучал дружнее, и потянуло свежестью: Жора распахнул дверь. Вернулся. Сапоги, подбитые железными подковками, цокали об пол, и дождь не мог заглушить их. Самокрутка плыла в темноте, как огонек ночного самолета.
– Я вот о чем… – сказал он и замолчал. Может, поудобнее устраивался на пианино. – Сейчас не время разворачиваться насчет больших материй. Твои сверстницы, между прочим, шинельки носят и пилоточки. Воюют. Предположим, не слишком шибко, на первой скорости. Но все равно, не щадят своих молодых жизней и красивой внешности… Ясно?
– Даже очень.
– Вот так… А если баранку в сторону философии крутнуть, то любовь, она не левый пассажир, она не просит: подвези, братец. А лезет нахально, как начальство. И захлопывает дверцу…
Он крепко затянулся, так, что комната озарилась. И выдавил:
– Я тебя сразу полюбил.
– А я нет, – сказала Любаша.
– Что ж так? Сердцем не созрела или другой есть?
– Другой.
Долго молчал шофер Жора. Только затягивался часто. И цигарка светилась, как на ветру.
– Такое, значит, дело. – Он встал и заговорил решительно, почти грозно: – Только я задний ход давать не собираюсь. Учти. А пока… Я здесь, на полу лягу. И сапоги сниму.
– Ложись со Степаном. Вам будет не тесно.
– Хочу на полу, – упрямо повторил Жора.
– Твоя воля. Спокойной ночи.
Заскрипела кровать. Любаша сказала:
– Подвинься, Ванда.
Утром, когда все еще спали, кто-то постучал в окно. Нина Андреевна пошла на террасу. И оттуда послышались восклицания, вздохи. Степка решил, что ночью случилось какое-то несчастье, раз мать так расстроилась, и побежал за ней.
Стекла глядели влажные. А солнце светило яркое. И казалось, что стекла плавятся от солнца – до того хорошо было утро.
На пороге мать обнималась с Софьей Петровной. Нюра стояла рядом: в белой косыночке, завязанной узлом под подбородком, и в свежем, непримятом платье синего цвета с белыми горошинами.
– Теперь мы к вам приехали ховаться, – сказала Нюра.
Степка не знал, что ответить. Он смотрел на небо за ее спиной, голубое, как краска, на желтую гору, над которой кружился ястреб.
Нюра сказала:
– Наш дом разбомбили.
– Наш тоже.
– Мы видели. Отец в саду сидит на чемоданах, возле кроватей ваших.
– Проходи… Сейчас разбудим Любашу.
Любаша просыпалась трудно. Но, проснувшись, зацеловала Нюру, словно они были бог весть какими подругами.
Нина Андреевна рассказывала:
– Ночью дождь загнал в чужой дом, Софа. Остались без крыши, как погорельцы.
– Хоть живы, хоть живы…
– Ой, конечно! – Лицо у матери было постаревшее.
– А мы стоим посреди двора вашего, на дом разбитый смотрим, на могилку свежую… И волосы дыбом поднимаются. Неужто все и погибли?.. Спасибо, старичок сосед говорит: «Они через улицу в брошенном доме ночуют».
Конечно, это Красинин. Не спится, вдруг совесть мучает?
Дядя Володя улыбался приветливо и хитровато, будто говорил про себя: «Вот и снова встретились. Мы вас принимали, теперь вы нас…»
Он был одет в хороший костюм из коверкота цвета высушенного табака. А голова была прикрыта тюбетейкой: черной, с рисунком из красных и серебряных ниток. Он сидел на сетке кровати, а когда встал, то Степка понял, что дядя Володя уже не может стоять прямо, его тянет к земле, словно надломленную ветку.
Несильным голосом, хотя и со смешинкой, он приветливо сказал:
– Утро светлое, беглецы! Что ж получается? Приходите в гости, когда нас дома нет?
– Пословица нуждается в поправке, – возразила Любаша. – Приходите в гости, когда у нас дома нет.
– Да… – протянул дядя Володя. – Кто мог подумать?!
– А почему все так лихо получается? – Старик Красинин стоял возле забора и смотрел в сад.
«Все-таки бессовестная личность, – подумала Любаша. – К суду бы его привлечь за воровство. И расстрелять по законам военного времени. А он стоит и разглагольствует как лектор».
– Все потому, что немец самолеты создавал, а мы что… Куда смотрели? Вот и получилось… Да-а-а…
– Ты, папаша, свой брехливый мотор заглуши, а то я ненароком могу его запломбировать, – сказал шофер Жора, который был небритый, заспанный и вид имел угрожающий.
Старик Красинин не смутился, не возразил и даже не посмотрел косо. Повернулся спиной и степенно удалился.
