Они подошли к дому и остановились, потому что на порог вышла старуха. «Мать Софьи Петровны», – решил Степка. Из-за спины старухи поглядывала девчонка Любашиных лет.
Нина Андреевна сказала:
– Здравствуйте.
Любаша промычала что-то нечленораздельное, а Степка вовсе не открыл рта.
– Как же, как же, – сказала старуха. – Заходьте, постойте… У нас тута спокойно.
Ни приветливости, ни участия в глазах старухи не появилось. Глаза были неподвижны, точно слепые. Старуха стояла не шевелясь, сложив ладошки на животе. И гости тоже стояли, не решаясь переступить порог дома.
Всем стало неловко. Но тут девчонка выскользнула из-за спины старухи, деловито сказала:
– Проходьте! Вы без внимания… То бабушка с богом советуется. Когда на нее найдеть, она замреть, як полено. И молоко сбежать может, и поросятина обуглиться. Стара вона, ничего не слышит…
Девчонка была вся в мать, в Софью Петровну: широкое лицо, широкий разрез глаз, широкий рот. Она крепко загорела за лето. И губы у нее были темные, словно она только что ела черную шелковицу. Софья Петровна полушепотом сказала:
– Нина, веришь? Не могу привыкнуть. Старуха набожной стала…
– Чему удивляться? – вздохнула Нина Андреевна. – Сама молитвы ношу. И детям в белье зашила. А что делать?
Вошли в дом.
Первая комната оказалась большой, с длинным столом в центре. В углу, против двери, висели иконы. Тускло чадили лампадки. Дверь в другую комнату была раскрыта наполовину. Степка увидел темный комод с фотокарточками в затейливых рамках. Там стояли две кровати.
– Меня зовут Нюрой, – сказала Степке девчонка. – Мы, – это относилось к Степке и Любаше, – будем спать в пристройке.
Пристройка была узкая, как спичечный коробок. Впритык к окну, у стены, возвышалась желтая кровать с погнутыми латунными шишечками. Ближе к двери темнел диван, покрытый вышитой дорожкой. На диване жило пестрое семейство подушек мал мала меньше.
Дорожную пыль оставили в речке. Мылись с мылом – не так, как в море. Было много детворы. К изумлению Степана, не только малыши, но мальчишки и девчонки его лет купались безо всего. Мальчишки брызгались, девчонки пищали…
Вдоль берега брело стадо коров. Большие, с раздутым выменем коровы двигались медленно, вертели головами. Позвякивали колокольчиками из желтых артиллерийских гильз.
Степка продрог: вода в речке оказалась холодней, чем в море.
Домой возвратились к ужину.
На стол подали борщ в полосатых глубоких тарелках и отварное мясо с чесноком и толченым горьким перцем…
Шофер появился в дверях, когда все уже встали из-за стола. Он вошел без стука – дверь была открыта.
– Ты здесь что-то забыл, Жора? – спросила Любаша.
– Тебя, – ответил он.
– Нюра, покажи военному, где выход, – сказали Любаша.
– Выход – за спиной…
– Ты помолчи, – сказал шофер Нюрке. – С тобой не разговаривают.
– Подумаешь, командир!.. В чужой дом вломился и порядки наводит, – взъерепенилась Нюра.
– Кроме шуток, – сказал шофер Любаше, – выйди на минутку.
– На минутку. Не больше…
Вышли.
Сумерки были совсем густые. И на небе уже появились звезды. После комнатной духоты пахучий воздух казался особенно свежим и даже прохладным. В соседнем саду ходили солдаты. Кто-то грустно играл на гармонике.
Любаша и шофер Жора остановились под высокой грушей, темной, словно облитой дождем. Жора приоделся: новенькая гимнастерка, хромовые начищенные сапожки.
– Помечтаем у речки, – сказал он. – Луна-то какая!.. Знаешь, я из Карелии. У нас там озер больше, чем здесь, у вас, гор. Воздух сухой, здоровый… Война окончится, увезу тебя к нам. По субботам, в ночь, будем на рыбалку ездить. Зоревать. Кроме шуток! Пойдем помечтаем.
– Я уже намечталась. Ноги болят, я спать хочу…
– Хочешь, на руках понесу?
– Пройденный этап. Не произвел никакого впечатления…
– Железный ты человек!
– Каменный.
– От чистого сердца я!.. Кроме шуток…
– Устала. Хочу спать.
– В машине можно…
– В доме тоже.
– Тогда завтра?
– До завтра дожить надо.
– Глупости, доживем. Может, вам чего нужно? Может, чего подбросить?
– Картошки накопай, – сказала Любаша.
– Это запросто… Это сделаем… Так я на рассвете притащу, – обрадовался Жора.
– Слепой сказал: «Посмотрим», – усмехнулась Любаша и неторопливо, слегка покачивая бедрами, пошла к дому.
Легли в пристройке. Степка пытался заснуть, но не мог, потому что Нюра и Любаша разговаривали до полуночи.
Любаша сказала, что она в первый раз за два месяца ложится в постель, сняв платье. В Туапсе приходилось спать в халате или в сарафане, чтобы в случае тревоги успеть спрятаться в щель.
Нюра спросила:
– Как ты думаешь, война скоро кончится?
– Этого никто не знает. Никто не знает, когда кончится война. Я так думаю…
– А Сталин? Сталин все знает, даже про нас с тобой знает, – горячо возразила Нюра.
– Нюра, ты училась в школе?
– Пять лет.
– Почему бросила?
– А ну ее… Нужна она мне! Не идут в мою голову науки. Не прививаются.
– Чем же ты занимаешься?
