Очень короткие упоминания все же обнаруживают реальность ее существования. Например, Тарквиний Приск, который перевел на латинский язык «Этрусский трактат о знамениях» (см. Макробиус, «Сатурналии», III, 7, 2), которым вдохновился Вергилий, был также, как утверждает Лактанций, автором книги «Об известных людях» («Введение в божественное учение», 1, 10, 2). Варрон цитирует некоторого Вольния, который якобы писал этрусские трагедии («De Lingua latina», V, 9, 55). Диодор (V, 40) отмечает, что этруски «развивали письменность, науки о природе и теологию»: он ставит письменность на первое место. Мы можем даже предположить, что высшие классы этрусского общества имели некий интеллектуальный престиж, особенно на юге Тосканы, в то время когда Рим только знакомился с литературой. Тит Ливий писал: «У меня есть сколько угодно свидетельств, которые доказывают, что детей римлян тогда принято было обучать этрусской грамоте, так же как теперь — греческой» (IX, 36, 3).
Город Цере, лежавший в 40 километрах к северу от Рима, без сомнения, освещал весь регион, как некий культурный прожектор для золотой римской молодежи. Многие римские семьи (Фабии, Клавдии и др.) находились в контакте с Этрурией. Цере также пользовался репутацией очага эллинизма: город имел свою сокровищницу в Дельфах, и раскопки там обнаружили очень красивые образцы греческой керамики с черными или красными рисунками. Молодые люди изучали в Цере греческий язык, а высшее этрусское общество, разумеется, владело двумя языками, как позже ими стали владеть римляне в столице. Жак Эргон даже рассудительно предположил, что при том, что этрусский использовался для составления священных книг, большая часть светской литературы писалась, без сомнения, на греческом языке — как это будет потом в Риме (например, Фабий Пиктор). Можно только задать вопрос, почему римляне не упоминают эти труды, написанные на греческом, если они могли легко ими пользоваться?
Среди художественных жанров, имевшихся у этрусков, по крайней мере три оставили следы, которые почти не позволяют сомневаться в их существовании: это — история, поэзия и театр.
♦ История
В последнем веке до н. э. уже цитированные авторы — Тарквиний Приск, Авл Цецина и некоторые из гаруспиков — заставили Варрона читать по-этрусски. Тот же Цецина сделал из Таркона (Тарквиния) основателя Мантуи, города, названного так по имени этрусского бога мертвых (Mantus), и двенадцати цизальпинских городов, объединенных в конфедерацию. Конечно, Цецина писал на латинском языке, но невозможно себе представить, что он не опирался при этом на этрусские источники.
Император Клавдий считался тонким знатоком этрусской культуры. В 48 году он произнес знаменитую речь, сохранившуюся на бронзовой пластине, которая позволяет нам познакомиться с легендарной историей этрусского царя Рима Сервия Туллия. Он утверждал, что опирается на знание auctores Tusci (этрусских авторов). И без сомнения, он был не единственным среди римских историков, кто опирался на них. Кроме того, Клавдий написал на греческом языке «Историю этрусков» в двадцати томах, все из которых сегодня, увы, потеряны. Там он отмечал, что пользовался семейными архивами своей первой супруги, происходящей из богатой этрусской семьи, члены которой оказали ему бесценную помощь.
В Этрурии, как и в Риме, создание исторических трудов, без сомнения, было основано на семейных архивах, и следы, которые мы смогли обнаружить, делают этрусские книги современниками первых римских хронистов: историография появилась в Италии во II веке до н. э. В Риме Фабий Пиктор создал первый памятник этого жанра литературы на греческом языке. Его семья в течение века была тесно связана с Этрурией: Фабий Максим Руллиан, консул в 322–295 гг. до н. э., был первым, кто проник в центр Этрурии и завязал связи с царями Кьюзи, Ареццо и Перуджи; прозвище «победителя Вольсиний» в 265 году до н. э. у Фабия Максима Гургита явилось транскрипцией этрусского слова curce, «отличившийся в Кьюзи»[55].
Семейные традиции, которые имели, как мы знаем, огромное значение в Риме, также высоко чтились и в Этрурии. Многие латинские поэты (Гораций, «Сатиры», 1, 6, 1; Авл Персий, «Сатиры», III, 28; Ювеналий, «Сатиры», VIII, 1) подтрунивали над тщеславием, заставлявшим этрусков видеть свое семейное предназначение в составлении генеалогического древа. Сам Меценат, могущественный министр Августа, крупный вельможа и потомок знаменитого этрусского рода, водружал свое генеалогическое древо в атриуме своего жилища, чтобы все знали о его аристократическом происхождении. Даже после смерти этруск не желал отказываться от свидетельств своих высоких достижений и достижений своих предков. Рисунки, которые украшают гробницы, напоминают о часах славы семьи и заменяют семейные архивы. Такова, например, гробница Франсуа в городе Вульчи.
