Солнце начало уже садиться, и нам было пора идти. Тиррены, как я узнал, обедают в поздний час, и пиршества у них затягиваются до зари. Зал, куда мы вошли, был так велик, что мог служить для обеда всему городскому совету, а не отдельной семье. Гости, мужчины и женщины, сидели на скамьях у стены; ложа, окружавшие богато накрытый стол, были пусты.
У меня отлегло от сердца. Пока нет Рамты, я могу присмотреться ко всему окружающему, чтобы знать, как себя вести. Прежде всего я обратил взор свой на стены, покрытые от пола до потолка богатой росписью. Тут были и грифоны, и крылатые девы. Это меня обрадовало. «Рамта присмотрелась к ним, — подумал я. — Хорошо, что я не изобразил их на кратере». На столе не было глиняной посуды, но зато стояли большие серебряные блюда и вазы. Каждое из этих блюд у нас в Элладе стоило целого состояния. Его можно было бы обменять на десяток рабов или приличный участок земли. Меня поразило и другое: посуда была разномастной. Казалось, ее одолжили для пира у соседей и поставили на стол. Я поделился своим наблюдением с Кораком.
— Молчи! — шепнул он мне. — Все это добыча Цецины. С разных кораблей.
По залу прошло движение. Гости вскочили со скамьи и бросились к двери. Упав на колени, они обратили взоры на вошедших. И тут только я понял, что это не гости, а такие же рабы, как Корак. Меня обмануло богатство их одежды. Но более всего я был удивлен другим. Я не мог отвести взгляда от бородача, державшего под руку женщину лет тридцати. Да это же кормчий тирренского корабля, пустившего ко дну нашу «Ласточку»! Видимо, он знал, что´ ожидает пленных, и решил спасти хотя бы одного из них. О нет! Им руководило не человеколюбие. Я был такой же добычей, как эти серебряные вазы. Моих товарищей принесли в жертву кровавым тирренским богам. Богам хватит и сорока девяти пленных.
Рамта обратила свой взор на меня. Она сделала знак, чтобы я приблизился. Но если бы она просто смотрела на меня, я бы все равно подошел. Ее глаза, светившиеся какой-то властной силой, притягивали. Я никогда не верил россказням о колдуньях и волшебницах. Но теперь я знаю, что это сущая правда. И Цирце´я, описанная Гомером, жила в Тиррении. Как я мог об этом забыть! Цирцея превратила спутников Одиссея в свиней. Если бы Рамта захотела сделать меня свиньей, я стал бы на четвереньки и захрюкал. Но Рамта милостива. Корак прав! Она перевела свой взгляд на сосуд, и оцепенение, в которое я был погружен, рассеялось. Что это со мной! Ведь Рамта обычная женщина. Ничем не лучше других! Со всеми женскими слабостями! Может ли она понять, как прекрасна моя роспись? Или ей по душе эти грифоны и крылатые девы?
Рамта поворачивала вазу, внимательно рассматривала рисунок. По выражению ее лица нельзя было понять, нравится ли он ей или нет.
Обернувшись к Цецине, она бросила несколько слов и показала на меня.
Муж Рамты пожал плечами. Мне кажется, я понял этот жест. «Что ты меня спрашиваешь? — говорил он. — Ведь ты же госпожа в этом доме».
Рамта, позвав флейтиста, что-то приказала ему. Я уловил знакомое мне слово «мувалх» и вздрогнул. Неужели моя ваза не понравилась и сейчас меня поведут на скамью?
Но я ошибся. Бывают же счастливые ошибки!
— Госпожа, — перевел флейтист, — довольна твоей работой. Она устраивает в своем доме мастерскую и дает тебе в помощь пятьдесят рабов.
На этом можно было бы и кончить рассказ. Вы ведь знаете мои вазы. Правда, как вольноотпущеннику мне достается треть дохода. Но Рамта подарила мне флейтиста. На этом настоял Цецина. Бывают же и у мужчин капризы, с которыми вынуждены считаться женщины. Даже такие, как Рамта!
Когда флейта играет знакомую мелодию, рабы шевелятся проворнее. Они вспоминают скамью, эти ленивые рабы. Как же мне не молиться богам за мою благодетельницу Рамту?
Ларт долго не мог понять, чем он разгневал Толуме´ну. Ведь он посещал храм Уни Владычицы[9] не реже, чем соседи, и приносил жертвы, насколько ему позволяли скромные средства. Родители, которых в один день унесла чума или еще какая-то болезнь, оставили Ла´рту дом и небольшой виноградник в горах у Кортоны.
Толумена свирепел с каждым днем и совсем уже открыто бранил Ларта, называя его лентяем и бродягой, словно сам в его годы он только и делал, что возносил молитвы богам. Вчера жрец, выгнал Ларта из храма, крикнув ему в спину: «Иди прочь, брат аримы!»
Тогда-то Ларту стало ясно, что всему виною арима. Мальчику подарил ее в Пиргах чернобородый карфагенский купец, корабль которого разбило бурей. Он и арима добрались до берега на бревне. Карфагенянин называл животное Арми, что на его языке значило «арима»; римляне, которых было немало в Кортоне, называли ариму по-смешному — си´миа.