Столбом слез называли высокую каменную колонну в центре площади. К ней приводили должников. Закон предписывал держать их на хлебе и воде в доме ростовщика, а в нундины выводить к столбу, чтобы тот, кто сжалится, заплатил за них долг, иначе их ожидала работа на чужбине[14]. Вот и теперь под столбом было двое несчастных. Сквозь прорехи в одежде виднелись кровавые рубцы. Тот, кто постарше, сидел безучастно, уставившись на землю, где лежала снедь, принесенная милосердными торговками. Другой, помоложе, с интересом наблюдал за аримой, которая, вися на хвосте, обмахивалась голой ладошкой. Совсем как матрона в жаркие дни!
При виде аримы лицо смотрителя базара вытянулось и помрачнело. Может быть, он истолковал ее кривлянье как издевательство над правосудием, стражем которого являлся? Ведь это был не простой столб, которым подпирают кровли. На этом столбе держится порядок в государстве. Рухни он, бедняк бросит работу. Никто не будет возвращать долгов. Перестанут платить жалованье людям, которые служат закону.
Недаром смотрителя базара прозвали «Не дам промаха». Когда-то он считался лучшим лучником двенадцатиградья и побеждал на состязаниях во время празднеств богини Норции. С тех пор прошло много лет, но еще не иступились камышовые стрелы и не стерлась тетива, принесшая пальмовую ветвь.
Толпа замерла, увидев в руке «Не дам промаха» лук. Кажется, люди взирали с неодобрением на смотрителя базара и все желали ему промахнуться. В конце концов, это игра, состязание в ловкости, потеха. Почему ее хотят прервать? Или, может быть, люди уловили во всем происходящем какой-то смысл? Ни у кого из них не хватило смелости насолить жадному и жестокому Толумене, переломать ноги мяснику, хоть он это давно заслужил. Никто не залез на столб и не показал язык всем этим злым, надутым, важным. Даже ги´стры[15], дающие представление на площади, не решатся на такое. Смотрите, что она хочет сказать: «Плевала я на ваши законы, на ваше богатство, на ваши угрозы!»
— Арима! Арима! — послышался крик.
Это был Ларт. Не найдя дома аримы, он бросился ее искать. Шум на базарной площади привлек внимание мальчика. С ужасом он увидел, как «Не дам промаха» натягивает тетиву.
— Не смей! Не смей! — закричал Ларт.
Но было уже поздно. Просвистела стрела. Мохнатый комочек упал на землю к ногам колодников. Мальчик кинулся к ариме, схватил ее, прижал к груди. Его пальцы были в чем-то липком. Но он этого не замечал. Он смотрел в глаза, полные человеческих слез.
В этот же день жители Пирги видели в гавани мальчика с трупиком аримы на плече. Он шел, как глухой, не слыша обращенных к нему вопросов. Что ему надо? Может быть, он ищет корабль, плывущий к неведомому берегу, туда, где стволы деревьев как колонны вечного храма справедливых богов.
У Дионисия, римского лазутчика, была память цепкая, как репей. Он запоминал слово в слово надпись из ста строк. Он узнавал человека в толпе, даже если видел его много лет назад. Для него не составляло никакого труда найти в незнакомом городе дом. Не было случая, чтобы он заблудился в лесу.
Но сколько пришлось ему затратить усилий, чтобы закрепить за собой славу лучшего цирюльника Вей! Еще труднее пришлось ему, когда он решил стать гистрионом. Эта профессия должна была объяснять частые передвижения из одного города в другой. Но ему так и не удалось добиться легкости, свойственной профессиональным этрусским актерам. Публика чувствовала в его поведении фальшь, и Дионисий решил никогда больше не подниматься на сцену.
Куда легче быть учителем! Почему-то раньше ему не приходило в голову избрать на время эту профессию. Мальчишки ходили за ним, как выводок цыплят. Он только слышал: «Еще! Еще!» Как загорались их глазенки, когда он рассказывал о приключениях Одиссея или о битве Геракла с немейским львом!
Не надо было утруждать себя занятиями счетом и чистописанием. О эти этрусские числа — ту, цал, ки. О них можно сломать язык! А буквы, имеющие ту же форму, что и латинские, но звучащие по-другому! Нет, Дионисий предпочитал живую беседу на свежем воздухе, полезную для его наблюдений за врагом.
Поначалу он опасался родителей. Ведь могут найтись такие, которые обнаружат его невежество. Но родительское сердце само идет на обман, как голодный зверь на приманку. Без особых усилий Дионисий приобрел славу педагога-новатора.
— О! — говорили родители с гордостью. — Такого учителя надо поискать! Второй Сократ! Вы слышали? Он обходится без трости. Все у него построено на интересе и взаимном доверии. Он приказал выбросить восковые таблички. И что же? Посмотрите, какие розовые щеки у наших детей! С каким удовольствием они идут в школу!
Все богатые люди Фалерий хотели, чтобы их дети учились у Дионисия. В эти дни, когда город был осажден римлянами, родители осаждали дом скромного учителя: «Возьми моего сына к себе! Возьми!» Богачи находили в своих кладовых дорогие вина и яства для Дионисия. Но новый учитель не был похож на наставников, с какими прежде приходилось иметь дело фалерийцам.