«Рим! Рим!» — Пу´блий повторял это короткое рокочущее слово каждый раз на новый лад — то с надеждой, то с отчаянием, со злобой, с презрением. Из Рима пришел приказ отнять у Публия его надел. Октавиану надо вознаградить своих воинов. Что они знают о земле, эти римляне? Растирали ли они ее между ладонями? Шли по ней за плугом? Обливали ее потом? Лежали под тенью разбитого молнией дуба? Пасли коз в орешнике? Для них, проводящих дни и ночи в кутежах и попойках, земля не имеет ни цвета, ни запаха. Они не чувствуют ее души! И вот от них, этих римлян, зависит судьба земледельца. Они могут вернуть Публию землю, если захотят. Но как найти путь к их сердцу? Красноречием? Публий не красноречив. Он не сумел окончить школу риторов. Связями? У Публия нет знатных родичей и покровителей. Стихами? Поймут ли римляне бесхитростные сельские напевы?
Публий уже отослал свиток со стихами Меценату. Как он к ним отнесется? Может быть, он примет Публия в белоколонном атрии. Лицо его осветится улыбкой. «Я прочел твои стихи, — скажет Меценат. — Ты — римский Гомер. Нет, не римский, а тирренский. Твоя родина — Мантуя. Моя — Клузий. Мои предки были лукумонами. А твои, я уверен, жрецами. Ты кудесник, мой Публий».
А может быть, Меценат не захочет принять беглеца и изгнанника. Октавиан отнял у Публия землю, а Меценат — друг Октавиана. Предки Октавиана не были тирренами. Да и мало ли в Риме своих поэтов!
Публий сошел с дороги и присел на полусгнивший пень. Справа и слева были остроконечные курганы, опоясанные у основания лентой из каменных плит. Курганы напоминали сосцы раскинувшегося на спине гигантского зверя. Это могилы тирренов, такие же, как в окрестностях Мантуи. Тиррены. Правда ли, что они прибыли морем, спасаясь от голода? Кажется, страх перед голодной смертью остался у них в крови. Недаром на стенах древних гробниц тиррены изображены за пиршественным столом, рабы разносят им яства, на крюках висят туши быков.
Или, может быть, рассказ Геродота о голоде домыслен им? Тиррены просто ненасытны в стремлении к власти и к знаниям. Когда-то это был великий народ, который хотел все понять и сделать своим. Тиррены разделили небесный свод на участки и выделили из хаоса звездного мира очертания зверей и птиц. Они пытались прочитать волю богов в блеске пронизывающих тучи молний, в раскатах грома, в гуле содрогающейся земли. Они научились строить дома из камня и покрывать голые стены яркими красками. Искусство подобно солнцу взошло над этой страной. Вместе с удовлетворением желаний, вместе с богатством пришла сытость. Тогда и появились эти гробницы с удивительными изображениями, саркофаги со статуями жирных, довольных всем и безразличных ко всему покойников.
Но что это? Косые вечерние лучи? Или паутина, сплетенная из тонких нитей? Струны давно ушедшего мира! Публий случайно прикоснулся к ним, и они заговорили голосами предков, лепестками цветов, струями потока. Это чудо. Его называют вдохновением. Публий перешагнул невидимую грань, за которой начинается несбыточное. Теперь он может стать и деревом, и цветком, спуститься в подземное царство и подняться на колеснице Гелиоса к звездам. Он может повести рассказ от любого героя.
«Я выберу Энея, — думал поэт. — Он был скитальцем и изгнанником. Царица Карфагена Дидона полюбила его за страдания или, может быть, за вдохновенный рассказ о них. У Энея отняли Трою. Человек не властен над прошлым. Будущее Энея — Рим. Если бы Эней остался с Дидоной, на римском Форуме до сих пор паслись бы овцы. По склонам Палатина вместо мраморных дворцов лепились бы камышовые хижины. И не было бы вражды с пунийцами[20]. Ганнибал не вел бы через Альпы слонов. Римские легионы не стояли бы на Рейне и Дунае. Безбожные воины не выгоняли бы граждан с их участков. Все, все было бы по-другому. Да, человек не властен над прошлым. Он ничего не может в нем изменить. Но будущее… Каждый шаг может для него что-нибудь значить».
Публий шел дорогой, ведущей в Рим. У него было лицо с тяжелым подбородком, с деревенским румянцем на щеках. Со стороны его можно было принять за простого пастуха. Но тот, кто взглянул бы в его глаза, остановился, ослепленный их блеском. Он бы увидел в нем потомка тирренов, унаследовавшего всю их мудрость и всю страсть. Он бы понял: для этого человека нет невозможного. Меценат откроет ему двери своего дома. Октавиан будет гордиться дружбой с этим нищим мантуанцем. Римляне будут ходить за ним толпами и рассказывать: «Я видел самого Вергилия». А он, Публий, будет бежать от людей. Он останется недоволен собой и прикажет сжечь «Энеиду». Она уцелеет и доставит ему бессмертие, вечную славу. Ему будет чужда сытость. До последнего дыхания Вергилий будет верить, что еще ничего не сделал, ничего не достиг, что лучшие строки еще не написаны.
Уже пять веков мы путешествуем по средневековой и новой Тоскане, спускаемся вместе с искателями сокровищ и археологами в склепы, поднимаемся в воздух, чтобы лучше разглядеть древние города, храмы, гробницы. И все же наше путешествие еще не закончено.