На «Мартине Альваресе» взвыл ревун, и этот тоскливый вой, разрывая пелену тумана, прощался, предупреждал и грозил. Вот наконец отвалили и развернулись, содрогание машин сделалось явственнее и ощутимее, винты вспенили черную воду, и красный огонь по левому борту стал быстро удаляться, пока на виду не остались только расплывчатые нимбы над сигнальными фонарями: красный – топовый, белый – кормовой. Покуда миноносец, как призрак, истаивал в туманной тьме, моряки с «Маунт-Касл» ушли с бака, а их товарищи, стоявшие на молу, медленно двинулись на свое судно.
– Теперь наш черед, – раздался голос, принадлежавший, по всей видимости, боцману Негусу.
Тогда и Фалько направился в город. Проходя мимо сухогруза, он заметил, что Кирос по-прежнему стоит на мостике спиной к молу и всматривается в темную даль, уже поглотившую миноносец, и что моряки, поднимаясь по трапу, снизу вверх взирают на своего капитана с молчаливым почтением.
«Отважные люди… – вспомнилось Фалько. – Смотрят на меня как на бога».
Войдя, Фалько убедился: Пакито Паук выполнил все, что было велено, на «отлично». Тот сидел у кровати, к которой была привязана Ева, с одеялом на плечах, пистолетом под рукой и кофейником на столике рядом. Читал древний номер «Мари Клэр», время от времени сонно поглядывая на пленницу, лежавшую на боку, – руки у нее были, как и раньше, скручены за спиной, белокурые грязные пряди облепили половину лица.
– Как она вела себя? – спросил Фалько.
– Идеально. Ты, наверно, хорошо ей врезал – не пошевелилась ни разу и рта не открывала.
Фалько показал на кофейник:
– И ее угощал?
– Ее? Я бы ее ножом по горлу угостил, да ты не разрешаешь…
Фалько рассмеялся:
– Сварливый ты, как бабка старая.
– Ладно, я бабка сварливая, а вот ты – безответственная, хоть и хорошенькая личность. Втравил меня и чуть не угробил, как бедного Кассема.
Фалько дотронулся до повязки у Пакито на груди. Следов крови не было ни там, ни на плече – хороший знак. Малокалиберная пуля не затронула крупные сосуды, и рана быстро перестала кровоточить. Повезло Пауку, ничего не скажешь.
– Очень болит?
– Не очень. Твоя подруга Мойра вколола мне какой-то дряни.
– Поди поспи. Я позову, если понадобишься.
Паук вздохнул, осторожно выбираясь из кресла. Взял свой пистолет и поднялся на ноги.
– Давно пора дать мне роздых. Караулить большевистских сучек – не мое это… – Он взглянул на Еву со смесью злости и любопытства. – Что намерен с ней делать?
– Заберу с собой.
Пакито вздернул выщипанные бровки:
– Куда?
– Потом скажу.
Лягушачьи глаза стали еще подозрительней и зашныряли по лицу Фалько:
– Ты уверен, что справишься один?
– Уверен.
– Слушай, котик, я опасаюсь за тебя… ты любишь рисковать, но эта тварь очень опасна. Поосторожней с ней.
– Не беспокойся.
– Не лучше ли ее того… А?
– Ответ отрицательный.
– Не торопись, поразмысли. Она отдаст жизнь за правое дело, а мы избавимся от докуки.
– Иди-иди, – Фалько успокоил его улыбкой. – Поспи немного.
Паук наконец удалился, продолжая сомневаться. А Фалько подошел к кровати. Сквозь спутанные светлые пряди глаза Евы Неретвы смотрели на него пристально и яростно. Когда Фалько отвел волосы с ее лица, она резко дернула головой. От нее кисло несло грязью, по́том и мочой – на брюках в промежности и по ляжкам расплылось влажное пятно. На скулах, на лбу, на подбородке лиловели кровоподтеки. Лицо покрыто коркой засохшей крови, левый глаз полузакрыт и обезображен синеватой опухолью. Хороша, короче говоря, на загляденье.
– Миноносец только что вышел из гавани, – сообщил Фалько. – Через три часа снимется и «Маунт-Касл».
Ева молчала, не сводя с него пристального взгляда убийцы. Поначалу она не понимала. Потом моргнула и хрипло простонала, как загнанный зверь.
Фалько убедился, что в кофейнике еще остался кофе, и наполнил чашку Паука. Достал из своей упаковки две таблетки кофе-аспирина и вернулся к кровати.
– Прими, – сказал он, когда она вновь отвернула лицо. – Легче станет.
И после нескольких попыток ему удалось настоять на своем. Ева позволила Фалько всунуть таблетки в рот – он сделал это осторожно, с ладони, оберегая пальцы, – и запила лекарство большим глотком кофе. Фалько вышел на минутку и, вернувшись с кувшином воды и полотенцем, присел на край кровати.
– Давай-ка я тебя умою. А то смотреть жутко.
Намочив полотенце, очень осторожно он стер запекшуюся кровь и грязь. Потом обработал кровоподтеки.
– Могло быть хуже.
Ева не разжимала губы. Молчание длилось довольно долго. Фалько поставил кувшин на пол.
– Сигарету?
Она качнула головой. Не сводя с него глаз, дыша медленно и трудно. Потом спросила:
– Что ты сделаешь со мной?
Голос ее был таким же хрипловатым, как недавний стон. Севшим от страданий и усталости. Фалько пожал плечами:
– Да ничего такого особенного.
И окинул ее долгим задумчивым взглядом. Фалько тоже устал.
– Все уже сделано. И переменить ничего нельзя.
Он протянул руку, чтобы отвести в сторону слипшиеся пряди, закрывавшие ей глаза. На этот раз Ева не отстранилась.
– А я? – вымолвила наконец она.
