Фалько дал отбой, вышел из кабинки и успел послать кассирше еще одну улыбку. Но на улице ощутил безмерную усталость. Даже постоял минутку, надвинув шляпу на глаза, стиснув углом губ незажженную сигарету. Хоть бы скорей подействовали таблетки, сказал он себе. Боюсь, что на сегодня – не последние.
В длинном и холодном коридоре, облицованном белой плиткой, шаги троих людей разносились гулко, доходя, казалось, до самых его потаенных уголков, зловещих и невидимых.
– Несчастье, несчастье… – бормотал Рексач.
Он вместе с полицейским посторонился, пропуская Фалько. В комнате стояло шесть мраморных столов, и на четырех лежали накрытые простынями тела. Небольшой человечек в сером халате, что-то читавший за конторкой, при появлении посетителей поднялся, пошел навстречу. Полицейский указал на стол:
– Этот.
Седой и курчавый испанец-сержант из международной жандармерии держал фуражку под мышкой и курил сигарету с золотым ободком. Он остался у двери, а Рексач и Фалько прошли за серым человечком.
– Вы единственный, кто может его опознать, – тихо, словно извиняясь, сказал Рексач.
– А что полицейский? – вполголоса спросил Фалько.
– С ним проблем не будет. Я его хорошо знаю и еще лучше подмазываю. Все сохранит в тайне.
– И то хлеб…
– Да-да-да, не беспокойтесь.
Служитель откинул простыню.
– Матерь божья… – сдавленно ахнул Рексач.
Фалько был мало склонен к сантиментам, но сейчас не смог побороть в душе острого сострадания. Он был почти потрясен открывшимся ему зрелищем. Или даже не «почти». Радисту Вильяррубия перед смертью пришлось очень несладко. И умирал он долго и тяжко. С ним позанимались обстоятельно и неторопливо.
– Посмотрите только, во что его превратили… – дрожащим голосом произнес Рексач.
Фалько и так смотрел. Ляжки, соски и половые органы прижигали сигаретой, на груди виднелись кровоподтеки и разрезы. Желтовато-бледная кожа на уровне сердца была взрезана в трех местах – лиловатые следы колотых ран располагались очень близко друг к другу. Три удара острием поставили точку в том аду, где юному радисту пришлось побывать еще при жизни.
– Он? – спросил Рексач.
– Он, конечно.
Рексач кивнул полицейскому, и тот подошел.
– Этот господин не может опознать труп. Покойный ему совершенно неизвестен.
Сержант походя мазнул безразличным взглядом по лицу Фалько:
– Это так, сеньор? Вы его не знаете?
– Никогда в жизни не видел.
Сержант еще на миг задержал на нем немигающий взгляд. Потом поднес к губам сигарету, затянулся и медленно выпустил дым.
– Понятно…
– Да-да, – сказал Рексач. – Очень жаль…
– Понятно, – повторил сержант и обернулся к серому человечку: – Запиши как «неопознанный труп мужчины белой расы».
Тот кивнул и вернулся за конторку. Полицейский снова взглянул на Фалько:
– Ну, если так, больше не задерживаю.
– Спасибо.
– Да не за что. Можете идти.
С этими словами он вновь привалился к косяку. Было очевидно, что Рексач сумел приобрести – а за сколько, неизвестно – его доверие и расположение. «Я в Танжере живу», – сказал он несколько дней назад. В самом деле, есть ли доказательство убедительней…
– Где его нашли? – спросил Фалько.
Рексач, покосившись на полицейского и на человечка за конторкой, убедился, что они не прислушиваются.
– У ограды еврейского кладбища, – ответил он еле слышно. – Замотали кое-как в мешковину. По всему судя, прикончили на рассвете, а пытали всю ночь. Даже не дали себе труда одеть его.
Фалько склонился над телом. От него пахло какими-то химикатами. В полуоткрытых светлых глазах застыло странное умиротворение. И равнодушие. Вильяррубия выглядел тщедушнее и моложе, чем при жизни. Мертвые, подумал Фалько, всегда выглядят хрупкими и маленькими.
– Боюсь, это месть за Трехо, – добавил Рексач осуждающим тоном, как бы говоря: «Я предупреждал!» Око за око.
Да нет, подумал Фалько. Не только это. Это еще и послание лично ему. Когда Ева Неретва пришла к нему в отель, ее напарник уже похитил радиста. И она это знала. И весьма вероятно, сама и организовала. И покуда она спала с Фалько, Гаррисон с помощью этого здоровяка с наружностью боксера занимался бедным малым. Три колотые раны в области сердца напомнили Фалько о том, как после схватки он полоснул мавра поперек лица ножом.
– Полагаю, – промямлил Рексач, – он им много чего рассказал перед смертью.
С этими словами он вытащил платок и прикоснулся им к бровям, словно они у него взмокли от пота. Фалько посмотрел на него как на слабоумного:
– Разумеется, рассказал. – Он показал на следы пыток. – И кто бы не рассказал?
– Он многое знал?
– Не очень.
– Важное?
– Не слишком.
Рексач покосился на сержанта у дверей, потом на служителя за конторкой. Понизил голос:
– И насчет операции, назначенной на сегодняшнюю ночь, был осведомлен?
– Нет. – Фалько задумался, припоминая, не обронил ли чего-нибудь лишнего в разговорах, и качнул головой: – Нет, он был не в курсе.
– Точно?
– Вполне.
– Ну хорошо… – Рексач вздохнул с облегчением. – А ведь все могло бы рухнуть, если бы…
– Он всего лишь передавал шифровки, содержание которых было ему неизвестно.
