Есть такие места на свете, которыми заболеваешь с ранних лет. У меня в комнате все мое детство висела на стене громадная карта Советского Союза, и, когда лень становилось делать уроки, я часами ее разглядывал и по ней странствовал. Мне мечталось увидеть наяву всю свою огромную страну и нарисовать на этой карте кружочки в тех местах, где я побывал. Думалось тогда, что это возможно, но как велика оказалась не на карте, а в действительности страна, и, хотя я много по ней поездил, все же мало точек на этом давно истлевшем листе мог бы сегодня поставить – по сравнению с ее пространством. Конечно, если начнешь перечислять, где побывал, то получится, что не так уж и мало. И на севере, и на юге, и на западе, и, конечно, на востоке, хотя его-то точно не обхватишь, не объездишь – может быть, оттого туда сильнее всего меня и тянуло. Потому, когда возникла идея отправиться на поезде Москва – Владивосток и при этом выбрать отрезок пути от Москвы или до Екатеринбурга, или дальше до Красноярска, или третий маршрут – какой замечательный: через всю Восточную Сибирь, вдоль Байкала до Читы, или же самый последний, к Тихому океану, – я не колебался.
Несколько лет назад я уже путешествовал на писательском поезде и об этом сюжете написал. Написал о том, как сотня писателей из всех европейских стран загрузилась в Лиссабоне в специально раскрашенный поезд и полтора месяца сомнамбулически странствовала по большим и малым весям Европы, как дружили, ссорились, спорили и мирились очень разные люди, а потом разъехались, чтобы больше никогда не встречаться. Или почти никогда.
Здесь все было иное. Не сотня писателей, а десяток, и не полтора месяца, а неделя, и не поезд, а вагон. Однако теперь, по прошествии времени, я вспоминаю свою сибирско-дальневосточную поездку, пожалуй, даже теплее, чем фантастическое путешествие через Мадрид, Париж, Брюссель, Берлин, Варшаву, Таллин, Санкт-Петербург…
Что-то странное и удивительно заманчивое было в российском замысле. В нашу пору, когда не сразу найдешь человека, который никогда не был бы в Турции, Италии или Испании, еще сложнее отыскать москвича, побывавшего, например, во Владивостоке или в Биробиджане. И, напротив, жители этих мест чаще бывают в Японии, Корее или Китае, чем в европейской части России. В этом есть некий горький парадокс нашей жизни и скрытая угроза стране, в которой все меньше и меньше остается скреп. И хотя русский Бог милостив, и не развалилось государство наше в 1990-е, сегодня мы от этой пропасти не так далеко уползли. А сейчас, когда лавиной приходят известия о волнениях в Приморье, когда я вспоминаю разговоры с иными из владивостокских чиновников об отношениях с Китаем и о грезящихся им переспективах («Захватят нас китайцы – и ладно, хуже не будет, у меня уже есть квартира в Даоляне»), все это звучит еще острее. Но тем более надо стараться наши километры преодолевать, чтобы больше ходило поездов и летало самолетов с запада на восток и с востока на запад, чтобы чаще ездили друг к другу люди, чтобы не чужое нам было дешевле и наезженнее, а свое, пускай даже географически такое далекое – несколько тысяч километров и много часовых поясов.
До Читы, где мой путь начинался, их было шесть – 6 000 километров и шесть часовых поясов. Чита – жесткий, пронзительный город, где никогда прежде я не был и, Бог знает, буду ли еще, – поразила меня обнаженным свидетельством русской истории, острожной, неосторожной, оборонной, бунтарской, трагической, не линейной, а сотканной из тугих узлов. Деревянная церковь, превращенная в музей декабристов, где когда-то иные из них венчались, – как относиться к этим людям, чьими именами названы в Чите улицы, теперь? Когда-то в школе нас учили, что все они герои, правда, страшно далекие от народа. Потом стали говорить, что – преступники, смутьяны, потенциальные цареубийцы, открывшие дорогу тем, кто эти дьявольские замыслы меньше чем через столетие осуществил. Но это если смотреть из Москвы или из Санкт-Петербурга. А здесь, в Забайкалье, они просто несчастные жертвы молодого честолюбия, дорого за свой прекрасный идеализм и за жажду власти и славы заплатившие, неожиданно именно на этой земле ставшие близкими народу страдальцы, подвижники и просветители края, в котором были и остаются каторги и зоны, где кроваво прошла страшная братоубийственная война в XX веке. Эта печать истории лежит и на современности. Достаточно подняться на смотровую площадку в Чите и взглянуть оттуда на холмистый город и на бесконечные линии железнодорожных путей. Город-призрак, город-курган. Он возник, разумеется, раньше, нежели был построен Транссиб, но теперь город и железная дорога кажутся настолько сросшимися, что трудно представить время, когда не было этих путей, составов, семафоров и добирались сюда месяцами.
