Ева и Мясоедов полностью

А всемирная отзывчивость, которую проповедовал Достоевский… Какая отзывчивость, если в мире Пушкина никто толком не понимает и ни на один язык перевести не могут? Всемирная отзывчивость была у самого Федора Михайловича, как и у Льва Николаевича, или Антона Павловича, а вот Пушкин – наше все, но ударение здесь надо делать на оба слова, он – наше все, только наше и ничье другое, только нам понятное и никому другому. Пушкиным надо уколоться в младенчестве, услышать это чудное: «Здравствуй, князь, ты мой прекрасный! Что ты тих, как день ненастный?» или: «Лесов таинственная сень с печальным шумом обнажалась» и навсегда пропасть. А как это переведешь?

Значит ли это, что он вовсе не был серьезен? Просто не умел таким быть? Да нет, конечно. У него есть святое за душой, где ирония неуместа. И это святое – таинство брака. Надсмеявшийся над ним в «Графе Нулине», Пушкин чрезвычайно серьезно стал относиться к венчанному браку, после того как обвенчался сам или, по крайней мере, когда стал к венчанию всерьез готовиться. В сущности именно об этом – о неотменимости венчания – толкуют и «Метель», и «Дубровский».

«Поздно, Дубровский. Я обвенчана…»

Обвенчана и Марья Гавриловна и поэтому не может выйти замуж ни за кого, кроме того человека, который из-за непростительного легкомыслия сыграл с ней злую шутку зимней ночью 1812 года.

«Так это были вы? И вы меня не узнаёте?»

Здесь – непереходимая черта. Красная линия.

«…я другому отдана; я буду век ему верна».

Он очень хотел, чтобы так было и в его жизни. Может быть, своим творчеством, всеми возлюбленными героинями вымаливал. Не получилось.

Но это все – дела дворянские. Здесь он строг, беспощаден, здесь предъявляет суровый счет, зато с удивлением вглядывается в народную жизнь и запечатлевает совсем другие нравы и другие отношения между мужьями и женами, для него немыслимые.

Вот отрывок, не вошедший в основную редакцию «Путешествия в Арзрум».

«– Какие вести? – спросил я у прискакавшего ко мне урядника, – все ли дома благополучно?

– Слава богу, – отвечал он, – старики мои живы; жена здорова.

– А давно ли ты с ними расстался?

– Да вот уже три года, хоть по положению надлежало бы служить только год…

– А скажи, – прервал его молодой артиллерийский офицер, – не родила ли у тебя жена во время отсутствия?

– Ребята говорят, что нет, – отвечал веселый урядник.

– А не б<лядова>ла ли без тебя?

– Помаленьку, слышно, б<лядова>ла.

– Что ж, побьешь ты ее за это?

– А зачем ее бить? Разве я безгрешен?

– Справедливо; а у тебя, брат, – спросил я другого казака, – так ли честна хозяйка, как у урядника?

– Моя родила, – отвечал он, стараясь скрыть свою досаду.

– А кого бог дал?

– Сына.

– Что ж, брат, побьешь ее?

– Да посмотрю; коли на зиму сена припасла, так и прощу, коли нет, так побью.

– И дело, – подхватил товарищ, – побьешь, да и будешь горевать, как старик Черкасов; смолоду был он дюж и горяч, случился с ним тот же грех, как и с тобой, поколотил он хозяйку, так что она после того тридцать лет жила калекой. С сыном его случись та же беда, и тот было стал колотить молодицу, а старик-то ему: “Слушай, Иван, оставь ее, посмотри-ка на мать, и я смолоду поколотил ее за то же, да и жизни не рад”. Так и ты, – продолжал урядник, – жену-то прости, а выб<ляд>ка посылай чаще по дождю.

– Ладно, ладно, посмотрим, – отвечал казак уряднику.

– А в самом деле, – спросил я, – что ты сделаешь с выб<ляд>ком?

– Да что с ним делать? Корми да отвечай за него, как за родного.

– Сердит, – шепнул мне урядник, – теперь жена не смей и показаться ему: прибьет до смерти.

Это заставило меня размышлять о простоте казачьих нравов.

– Каких лет у вас женят? – спросил я.

– Да лет четырнадцати, – отвечал урядник.

– Слишком рано, муж не сладит с женою.

– Свекор, если добр, так поможет. Вот у нас старик Суслов женил сына да и сделал себе внука».[5]

Эти строки он оставил в черновиках, но и в «Онегине» читаем про судьбу Таниной няни:

(В школе мы хихикали, когда это читали.)

И несколькими строками ниже:

Татьяна и вправду не хочет няню слушать, и не только потому, что слишком занята собой, своей любовью, но и потому, что ей нянин рассказ не поможет, ничего общего у них в этом деле нет. Тут пропасть пролегла между двумя русскими душами и между двумя сословиями, и вряд ли поймут эти урядники и казаки все сложные «заморочки» пушкинских барышень, как те не поймут своих народных сестер. Впрочем, в «Капитанской дочке» автор попытается два этих мира если не сблизить, то каким-то образом сопоставить, соотнести.