Вопрос этот мучил Пришвина всю долгую жизнь. 3 октября 1951 года семидесятивосьмилетний старик записал в дневнике: «Любовный голод или ядовитая пища любви? Мне досталось пережить голод».
Бунину, без всякого сомнения, – яд.
В сущности, молодой Пришвин с его душевными и плотскими муками, последовавшими после разрыва с В. П. Измалковой (и этот сюжет, перекочевавший в «Кащееву цепь», отчасти напоминает «Жизнь Арсеньева», где Лика отказывается выходить замуж за героя, потому что у него нет «положения», и этого же «положения» требует от Алпатова Инна Ростовцева), с его любовью к простой крестьянке вполне мог сделаться героем «Темных аллей». И некий противоположный бунинским разрывам и расставаниям исход его любви, женитьба на дикарке и будущие очень сложные отношения с первой женой, все равно приведшие к разрыву через много лет, словно дают ответ: а что бы было, если б Николай Алексеевич из рассказа, давшего название всей бунинской книге, женился бы на Надежде.
Неслучайно же, прочитав в 1926 году как раз в пору работы над «Кащеевой цепью» «Митину любовь», Пришвин записал в дневнике свое впечатление от бунинского шедевра: «До неприятности все близкое (елецкое) и так хорошо написано, будто не читаешь, а ликер пьешь».
Мучительное переживание разрыва плоти и духа сближало обоих елецких юношей ничуть не меньше, чем ужас от революции 1917 года двух соседей-помещиков (так что какая-то связь между революцией и полом, конечно, есть, хотя и педалирование этой темы в духе работ Александра Эткинда кажется вряд ли оправданным).
В рассказе Бунина «Натали» плотская героиня полушутя-полусерьезно говорит своему кузену, который «вырос в строгой дворянской семье, в деревне и юношей, горячо мечтая о любви, был еще чист душой и телом»: «Ты будешь сходить с ума от любви к ней, а целоваться будешь со мной. Будешь плакать у меня на груди от жалости, а я буду тебя утешать».
Раздвоение в душе героя приводит его к несчастью. И как предчувствие несчастья в комнате, где проходит первое свидание Виталия и Сони, он видит летучую мышь – «ее мерзкую темную бархатистость и ушастую, курносую, похожую на смерть, хищную мордочку».
Соня и Натали – две ипостаси женского существа и, с волнением о них думая, юноша признаётся: «Соня, облокотясь рядом с ней и обняв ее за плечо, была в своем батистовом пеньюаре с оборками похожа на только что вышедшую замуж молодую женщину, а она в холстинковой юбочке и вышитой малороссийской сорочке, под которыми угадывалось все юное совершенство ее сложения, казалась чуть не подростком. В том-то и была высшая радость, что я даже помыслить не смел о возможности поцеловать ее с теми же чувствами, с какими целовал вчера Соню».
Так описывать женщину и любовные чувства Пришвин не умел или не хотел. Он находил другой язык и иные средства, но мироощущение у обоих авторов, как и по отношению к революции, было одновременно и схожим, и разительно противоположным.
Бунинский Виталий (чье имя выбрано не случайно и происходит от слова «жизнь», старушки
В «Митиной любви» раздвоение укладывается в образ одной женщины: «…казалось, что как будто есть две Кати: одна та, которой с первой минуты своего знакомства с ней стал настойчиво желать, требовать Митя, другая – подлинная, обыкновенная, мучительно не совпадавшая с первой», и крестьянка Алена, продающая барчуку свою любовь в лесном шалаше, – не другой женский лик, не плоть, а только снижение образа Кати, Катина «обезьяна», толкающая героя к самоубийству, мотив Пришвину очень понятный и близкий.
«Что это значит вообще – любить? Ответить на это было тем более невозможно, что ни в том, что слышал Митя о любви, ни в том, что читал он о ней, не было ни одного точно определяющего ее слова. В книгах и жизни все как будто раз и навсегда условились говорить или только о какой-то почти бесплотной любви, или только о том, что называется страстью, чувственностью. Его же любовь была непохожа ни на то, ни на другое. Что испытывал он к ней? То, что называется любовью, или то, что называется страстью? Душа Кати или тело доводило его почти до обморока, до какого-то предсмертного блаженства, когда он расстегивал ее кофточку и целовал ее грудь, райски прелестную и девственную, раскрытую с какой-то душу потрясающей покорностью, бесстыдностью чистейшей невинности?»
И, наконец, сама физическая любовь в рассказе предстает в не свойственном Бунину антиэстетическом кошмаре-видении (что даже откладывает отпечаток на стиль, обрушивая на читателя неоправданно много неопределенно-личных местоимений – которые так любил Пришвин – в одной фразе): «…и его охватывал необъяснимый, все растущий ужас, смешанный, однако, с вожделением, с предчувствием близости кого-то с кем-то, близости, в которой было что-то противоестественно-омерзительное, но в которой он и сам участвовал».
