Леонов родился в 1899-м, в один год с Платоновым и Набоковым. Литература не измеряется рейтингами, до которых мы сейчас стали падки: № 1, № 2 и т. д. Но литературного события того последнего года прошлого века он не измельчил. Как и его великие ровесники, он задумывался над двумя грандиозными явлениями, между которыми выбирала Россия и которые боролись за ее душу в XX веке, – над идеей социализма и идеей христианства. И, по сути, и ту, и другую отверг. В том была его личная трагедия.
«Отжившая мечта становится ядом», – замечает один из героев «Пирамиды», и слова эти, по-видимому, с полным основанием можно отнести и к ее автору. Но только после Леонова угрожать нам концом света попросту не имеет смысла.
Редкий случай, когда человеку удалось закрыть целую тему. И какую!
Из всего написанного и сказанного о Шукшине самым точным мне представляется суждение Валентина Распутина: «Если бы потребовалось явить портрет россиянина по духу и лику для какого-то свидетельства на всемирном сходе, где только по одному человеку решили судить о характере народа, сколь многие сошлись бы, что таким человеком должен быть он – Шукшин». Помню, когда я впервые прочитал эти слова, мне показалось, что в них есть некоторое преувеличение, восторженность, субъективная оценочность. Ну в самом деле, а почему именно Шукшин? Не Гагарин, например, не Высоцкий, не Лев Яшин, не Георгий Свиридов, не Королев, не маршал Жуков? Да мало ли славных людей, героев, тружеников, художников было в русском народе, и почему Василию Макаровичу Шукшину отвел Валентин Распутин таинственную роль представлять русский народ перед другими языками? Только погрузившись в биографию Шукшина, я вдруг понял, как же Распутин был прав.
Шукшин был русским человеком советского времени. Это очень важное и мучительное противоречие и непротиворечие в его жизни. Ключевое. Ему было три с половиной года, когда арестовали и расстреляли его отца, обыкновенного русского мужика, крестьянина, чей сын после этой трагедии с детства нес на себе печать отверженности. «У-у вражонок идет!» – кричали ему вослед в деревне, а мать презрительно звали сибулонкой (то есть женой арестанта, заключенного сибирских лагерей). «Всю жизнь живу со сжатыми кулаками», – написал он позднее в своих рабочих тетрадях. Так вот, можно предположить, что эти кулаки сжались в детстве и не разжимались до самой его смерти.
Чтобы избежать такой судьбы для себя и двух своих детей, Мария Сергеевна второй раз вышла замуж и вскоре второй раз овдовела (муж погиб на войне). Но отныне она была вдовой фронтовика, и ее дети больше не были врагами народа. А сыну она словно нашептывала, внушала: ты должен стать великим. Позднее это отольется в вопрос, который Шукшин задал Георгию Буркову: «Ты знал, что будешь знаменитым? А я знал». Или как он писал сестре Наталье еще в студенческие годы: «Мое спасение – в славе». Странная на первый взгляд, мысль, но очень шукшинская. Проблема в том, как он этой славы добился и кто ему помогал?
В годы войны на второй половине дома, где жила семья Шукшина, поселился первый секретарь райкома партии. Начальнику приглянулся любивший читать книги мальчишка (вот почему, кстати, байки о том, что Шукшин мало читал, – миф, сочиненный самим Василием Макаровичем), и он стал давать ему керосин, чтобы тот мог читать долгими зимними вечерами, а потом именно благодаря этому человеку молодой колхозник получил паспорт и смог покинуть деревню. Шукшин это помнил, и его отношение к советской власти изначально было двойственным. С одной стороны, тупая, безжалостная, бесчеловечная машина, уничтожавшая все лучшее, что было в народе, с другой – в ее недрах встречались совестливые, порядочные люди. Шукшин неслучайно потом в одном из интервью скажет о том, что ему «везло на добрых и отзывчивых людей». Он видел и запоминал и добро и зло, идущее от власти, и очень рано научился находить с ней общий язык и – больше того, использовать ее в своих интересах. Был и ее любимым сыном и нелюбимым пасынком, увидевшим и великую правду и великую ложь своего времени.
