Ева и Мясоедов полностью

Покинув Сростки шестнадцатилетним мальчишкой и оказавшись один на один с суровой послевоенной Россией, Шукшин чудом остался жив, не пропал, не связался с уголовниками, что было более чем вероятно (другой вариант своей судьбы он поведает потом в «Калине красной» в образе Егора Прокудина), работал на стройках, на заводах, служил в береговой флотской части в Крыму, вернулся и вновь покинул деревню, чтобы учиться и жить в Москве. Но вот очень важная штука! В отличие от многих крестьянских парней, всеми правдами и неправдами стремившихся попасть в город, позабыть свое происхождение и сжечь мужицкую шкурку, Шукшин от своего крестьянства никогда не отрекался. Он гордился им, берег в себе, хранил как заветную ладанку и не заменял, не подменял, но прибавлял к крестьянину рабочего, а затем матроса береговой службы, точно так же как впоследствии прибавит к актеру режиссера и писателя. И даже те, кто относился к нему крайне враждебно, вынуждены были признать и его интеллигентность, и философичность. Он при всей своей кажущейся простоте был сложным в прямом смысле этого слова человеком. Сложным – то есть сложенным, вобравшим в себя социальные приметы и грани общества.

Вот почему – защищая распутинскую мысль – именно Шукшин! В нем все сплелось, все соединилось, сплавилось, сошлось. И время, и место, и самый воздух. В нем, как ни в ком другом. И конечно, поразительный по силе и стойкости человеческий характер. У Василия Макаровича есть коротенький автобиографический рассказ «Сыр». «История – как в детстве ловил сыр в реке с разбитого плота. Ловил, да не поймал – не донырнул. А другие донырнули и потом ели. Но попробовать кусочек не дали – такова жизнь, и обижаться на нее не надо. НЕ ДОНЫРНУЛ». Шукшин создавал свой текст как урок, как наказ и секрет будущего успеха: не донырнешь – ничего не получишь. И нечего никого обвинять. Никто тебе ничего не должен. Во всех своих неудачах вини одного себя. Фактически – это конспект романа воспитания, его личная история о том, как закалялась сталь и почему не донырнувший в детстве, он смог донырнуть потом, как сделал правильные выводы из жестоких уроков жизни.

Поразительна также история его поступления во ВГИК, которую обыкновенно преподносят как некое чудо. Шутка ли, конкурс больше ста человек на место, а алтайский парень одолел его с первого раза, оставив позади куда более подготовленных городских ребят. Понятно, что он поступил потому, что был невероятно талантлив, и набиравший курс великий Михаил Ильич Ромм это почувствовал. Однако дело было не только в личных способностях, но и в тех социальных бонусах, которыми Шукшин располагал. В отличие от многих абитуриентов, на момент поступления во ВГИК он отслужил в армии, отработал на заводе, наконец, был кандидатом в члены КПСС, и здесь тот самый случай, когда Советская власть, гнобившая его семью в детстве, предоставила ему свой социальный лифт. Так биография Шукшина, его curriculum vitae вбирала в себя не только ужасы и провалы советского периода, но и его реальные достижения. И Шукшин это видел и умел ценить. С одной стороны, никогда не прощал власти гибели отца (в том числе и потому, что был вынужден скрывать правду о нем в многочисленных анкетах, фактически от отца отрекаясь, и очень тяжело это впоследствии переживал), но с другой, не стал выходить из партии, не примкнул к диссидентскому крылу, никогда не помышлял об эмиграции, хотя его отношения с начальством складывались очень непросто. Это касалось и цензуры в его фильмах (особенно в картине «Печки-лавочки»), и конечно же, неснятого, фактически запрещенного фильма «Я пришел дать вам волю» о вековом противостоянии народа и власти в России.

«Хочешь русский бунт показать? Не надейся – не дадим», – вот слова проницательного киношного начальника В. Е. Баскакова, разгадавшего не слишком замаскированную идею непокорного режиссера о том, что воля и освобождение от власти государства – суть синонимы. Для Шукшина это была краеугольная вещь. Привыкнув воспринимать Шукшина «бытописателем» по его «чудикам», по таким мягким лирическим рассказам, как «Сапожки», «Микроскоп», «Осенью», мы обыкновенно упускаем из виду его общественную позицию, впрочем, им самим сильно зашифрованную. Но если внимательно приглядеться к его работам, к его потаенным высказываниям, если прочесть его письма, то становится очевидным, что в отличие от очень многих русских писателей от Достоевского до Пришвина, член КПСС и лауреат Государственной премии В. М. Шукшин никогда, ни на йоту не был государственником. Русским патриотом, сыном России – да, но государство в его глазах было главным врагом народной воли и источником неволи. Причем, не важно, какое государство – средневековое, предреволюционное или советское, он ненавидел их все, но советское, уничтожившее его отца, особенно, и власть инстинктивно чувствовала угрозу, исходящую от этого сильного человека.