И вот, когда все это сложилось, тогда и появился персонаж, который дал название роману. О нем я узнал из молитвы, которую читают перед Святым Причастием: «…от мысленного волка звероуловлен буду».
Кто такой – этот мысленный волк, – можно гадать, но очевидно – нечто темное, злое, хищное. Он возникает в голове помимо нашей воли, и если мы начинаем его бояться, ему уступать, вступать с ним в разговор даже с самыми благими намерениями, он тотчас отгрызает кусочек человеческого естества и начинает нас контролировать. Это он стал причиной многих наших бед, на него охотился, но не сумел подстрелить его охотник Легкобытов, а вот кто сумеет подстрелить, так и осталось для меня загадкой.
Победил ли мысленный волк? Проиграл? Где ходит и кто на него охотится теперь – это все оказалось за рамками романа и мне неизвестно. Мне известно другое: то, с чего началось и чем закончилось.
Но, пожалуй, даже не это главное. Или, точнее, не это первостепенное. А главное и изначальное – ощущение хрупкости, зыбкости, приближающегося распада, который первыми чувствовали природа и дети.
Природа мне вообще была очень важна – с нее все начиналось, в ней жили, спасались, терялись и находились мои герои. Собственно соотношение мутной культуры Серебряного века и возмущенной природы, их глубинный конфликт, вылившийся в революцию, были внутренним двигателем, своего рода дрожащей стрелочкой, указывающей путь. По отношению к природе вольно или невольно разделились герои романа: одни, для кого она была единственной возможной формой бытия, и другие, кто против нее восставал. Отсюда и кульминация романа – падение луны на землю, нечаянный выстрел, последовавший за тем лесной пожар, молитва героини об огне, град с лягушками и ужами – все это, предвосхищающее начало Первой мировой войны, – не условность, не абстракция, не фигура речи, а картина, некогда увиденная автором наяву так или почти так, как это описано в романе. Увиденная в другом месте и в другое время, но это, правда, было – я видел падающую луну, я запомнил это зрелище на всю жизнь, и оно стало частью апокалиптической картины мира.
Природа и есть суть романа, остальное – приложение к ней. И главная героиня, ее судьба, ее постепенный отход от природы, расставание, приводящее к трагедии, но в этом движении – и неизбежность и трагизм человеческой жизни. Едва ли это изначально входило в замысел, замыслом было рассказать, домыслить историю девочки, ровесницы века, про которую мне было известно совсем немного, но которая почему-то зацепила меня, ибо не по своей воле попала в жесточайший переплет, когда взрослые, умные дядьки, озабоченные судьбами мира, не смогли уберечь от беды доверчивую, неосторожную девочку, взявшую на себя их грехи.
В последнее время все чаще приходится слышать разговоры о том, как жили писатели в советские времена. Какие тогда были тиражи, гонорары, сколько платили за пьесы, за экранизации и сколько платят сейчас, и все сравнения не в пользу дня сегодняшнего. Но дело не только в цифрах, а в общей атмосфере: были интриги, литературная жизнь, борьба, бес партийности. Это я не к тому, что хотел бы вернуться в прошлое, а к тому, что нынешнее время кажется мне в отношении литературы по-своему очень правильным и при этом, как все правильное, несколько скучным, пресным.
В самом деле, кто был главным врагом писателя в советское время? Цензура. Ее в литературе больше нет. Не хочу ничего идеализировать, и понятно, что на телевидении, в театре, в кино ситуация иная. Где-то прямые запреты, а где-то косвенные, но литература-то – уж точно вольноотпущенница, и думаю, даже самый оппозиционный, непримиримый писатель вряд ли сможет привести сегодня пример, как ему не позволили издать книгу, продавать ее в магазине или встречаться с читателями. Да, это скорее говорит не об отдельной исключительной территории книжной свободы – хотя по факту это именно так! – а о том, что литература сегодня властям не интересна (ну, или как вариант, что ей повезло с министрами). А с другой стороны, что в этом плохого? Формула Некрасова «поэтом можешь ты не быть…» ушла в историю. Никто никому ничего не должен. Хочешь быть либералом – будь, хочешь быть патриотом – имеешь полное право, нравится тебе быть аполитичным – никто слова не скажет. Отсюда и роль толстых журналов. Раньше было очень важно, где ты печатаешься и против кого дружишь. А сегодня правые и левые несут свои книги мимо «толстяков» прямехонько в «Редакцию Елены Шубиной», и она решает, кого издавать, а кого нет, исходя явно не из политической конъюнктуры.
