— Ты житель городской, не знаешь, поди, что и зачем мы сейчас здесь творим. Разложим вот снопы здесь, в сушильне в один ли слой, а не войдут, так в два, или более. Ближе к вечеру я приду и внизу, в яме огонь разведу. Снопы сушиться будут. Утром перенесём их в гумно, там на дощаном, без щелей, плотном полу будем их обмолачивать, льняное семя выбивать. Но это потом, когда весь лён уберём. Нам уборки ещё на пару дней осталось. Завтра, чуть свет, девки, бабы с детишками опять на поле пойдут. А мы с Фокой возить будем, эту работу для всей деревни в этот раз мы с ним делаем. На следующий год — другие два двора. Приду вот сегодня вечером огонь разводить — не один, а с женой. Она на пороге овина отрубит голову петуху и кровью окропит все углы. Самый первый сноп я в овинову печь положу. Это всё, чтобы Овинника умилостивить, что в овинной яме живёт. Он строг — если ему что не по нраву, потом беды не оберешься, может и зерно спалить. А закончим когда все работы по просушке, один сноп оставим для Овинника, положим в печь блинов. Скажем: «Спасибо, батюшка Овинник, послужил ты нынешней осенью верой и правдой». Девки на Овинника гадают. Собираются зимой в определённую ночь, просовывают руку вовнутрь овина, спрашивают: «Овинник–родимчик, суждено, что ли, мне в нынешнем году замуж идти?». Если Овинник гладит девушку голой рукой, это значит, что суженый — бедняк, если мохнатой рукой — богатый, если вовсе не тронет — придётся сидеть в девках. Дел у Овинника много. Следит, чтобы снопы уложены были по порядку, насылает сквозняки, для веяния зерна нужные, наблюдает, чтобы провеиваемое зерно хорошо отделялось от мякины, следит чтобы сушки не было при сильном ветре — от пожара бережёт, и вообще, защищает своё хозяйство от бед и от всякой нечисти. А если хозяева какие ошибки допустят, может и наказать жестоко — овин может сжечь, а то так хозяина и в печь затащить. Мужики бают, что в больших деревнях, где церкви есть, попы за верования Овиннику шибко ругаются. Помочь, мол, или наказать может только Господь Бог один. А как нам в Овинника не верить? Он с нашими дедами и прадедами всегда рядом был, случалось, что и наказывал, так значит, за дело, но ведь и помогал тоже. А как ты думаешь, отец Антон не будет ли ругаться за Овинника–то?
— Полагаю, что не будет. Гордей, я пойду–ка помогу Антону, а то он один там пока.
— Ступай, помоги. А потом на обед приходи, жена с детишками должна уже с поля вернуться, обед сготовят.
— Хорошо. Я вот свой пакет здесь оставляю, там кое–что из городской еды есть, попробуете.
Артём взял свой полиэтиленовый пакет с продуктами, достал оттуда непочатую пачку сигарет — надо будет её потом изничтожить — сунул её пока в карман. Пошёл в сторону хозяйства Фоки.
Артём подошёл к овину. На круглом небольшом валуне, прислоненном к стене овина, лежала аккуратно сложенная в несколько раз риса, на ней так же аккуратно сложенная однотонная, серого цвета сорочка, сверху том Библии. Антон только что начал перекладывать наверх снопы, которые он перетаскал с улицы и сложил горой у входа в овин. Одет он был, оказывается, совершенно «по цивильному», как и Артём — в кроссовки и в джинсы — под рясой–то всё равно не видно. Работа, похоже, его от горестных мыслей действительно отвлекла — выглядит уже не так удручённо, во взгляде живинка появилась, лицо от постоянного движения зарумянилось. Артём тоже снял свою рубаху, положил сверху антоновых вещей на валун.
— Антон, я сейчас залезу наверх, буду укладывать снопы. Ты мне будешь их подавать.
Вдвоём работа шла споро. Через некоторое время все снопы были уложены в сушильне. Артём спрыгнул вниз. Посмотрел по сторонам, увидел на земле небольшую сучковатую палку, пошёл, поднял. Заглянул в овинную печь. Она была устроена так же, как и у Гордея, низ земляной, углублением, на дне остатки золы и угольев. Артём рядом с ними копнул землю концом палки. Земля легко подалась, получилась небольшая ямка, он её ещё поуглубил.
— Ты что такое делаешь? Зачем тебе эта ямка?
— Курево хочу уничтожить. У меня с собой «оттуда» полторы пачки сигарет. А здесь ещё про курение ничего не знают, до него ещё пять с лишним веков, пока Пётр его из европ не привезёт. Пусть они о нём пока ничего и знать не будут. Не хочу, чтобы на Руси курение началось по моей вине на пять веков раньше, чем этому быть суждено. Так что курить бросаю и произвожу здесь, в жилище местного бога Овинника, его торжественное изничтожение и захоронение. Надеюсь, Овинник этот мой поступок одобрит. А то так даже ещё и поможет облегчить страдания заядлого курильщика, решившего курить бросить.
Артём достал из кармана обе пачки, вытряхнул из них сигареты в ямку, концом палки постарался их сильнее помять, измочалить в крошку, туда же сунул обрывки пачек, загрёб это всё обратно землёй, а сверху присыпал золой и угольями — замаскировал.
