Да, дело было сделано: Бальдр остался в Царстве мертвых, Хель получила свое, а я теперь имел полное право кое-что от нее требовать – и это «кое-что» через три сотни лет принесет мне неожиданный приз.
Но об этом речь впереди. А пока что на уме у меня было совсем другое. Например, Рагнарёк и моя собственная неизбежная погибель…
Вы, наверное, подумали, что после этого я несколько успокоился? Возможно, занялся чем-то другим? Нашел себе подходящее хобби? Нет. В воздухе буквально чувствовался запах мятежа, запах дыма. Близилась война. И мне хотелось сражаться. Ну и что? Ну застрелите меня! Таков уж я, что тут поделаешь.
И дело вовсе не в том, что меня терзали смутные сожаления по поводу безвременной кончины Бальдра. «Сожалеть» – это слово не из моего вокабулярия. И все же я, пожалуй, и впрямь чувствовал себя не в своей тарелке. Меня отчего-то снедало беспокойство, порой я просто места себе не находил. Я почти перестал спать. Стал раздражительным. И слишком много времени проводил в обличье птицы, тщетно пытаясь избавиться от все усиливавшегося ощущения, будто я заперт в тюрьме. По ночам мне мерещились жуткие кошмары; мне снилось, что меня заковали в кандалы, ослепили и обнаженным бросили на пол, и теперь по всему моему телу ползают ядовитые змеи, которых в этой темнице великое множество…
Нет, чувство вины меня не мучило. Мне просто казалось, будто все вокруг меня разом лишилось радости жизни. А тот клубок колючей проволоки в моей душе разросся до невероятных размеров. Пища утратила вкус; сон не приносил отдохновения; от вина начинало болеть сердце. Угроза пророчеств Мимира висела надо мной, точно дамоклов меч, но я ни с кем не мог об этом поговорить и чувствовал себя безумно одиноким.
И мне, увы, совершенно не помогали сочувственные взгляды Сигюн.
– Бедный мой ангел! Ты выглядишь просто ужасно, – говорила она, хотя и без нее было понятно, что после очередной бессонной ночи я выгляжу отнюдь не благоуханной розой. – Что с тобой в последнее время творится? Приходи вечером домой, а? Я приготовлю что-нибудь вкусненькое. Мальчики будут так рады тебя видеть… – И так далее, и тому подобное.
С тех пор, как исчез Фенни, мои сыновья с каждым днем становились все более дикими. Теперь они почти не разговаривали ни со мной, ни с матерью. Они целыми днями слонялись по крепостным стенам Асгарда, швыряя камни вниз, в долину, и скаля зубы в волчьей улыбке, когда Соль проезжала по небу в своей колеснице.
Что же касается богов… После гибели Бальдра мои отношения с асами стали еще холоднее, хотя их и до этого теплыми было назвать нельзя. Отчасти в этом была виновата Фригг. Хотя у нее и не было никаких доказательств того, что именно я виноват в случившемся несчастье, она, тем не менее, ухитрилась внушить всем, что это именно так, и в результате никто (за исключением Сигюн, разумеется) даже появляться в моем обществе не желал.
Теперь они только и делали, что без конца обсуждали мои прошлые и настоящие «преступления». Сив злобно вспоминала, как я отрезал ей волосы; Браги злился на меня из-за похищения Идунн; Фрейя – из-за той истории с сыновьями Ивалди, когда ей пришлось уплатить за ожерелье столь высокую цену; Тор – из-за моих бесконечных насмешек над ним. Никто даже не вспоминал, как часто я спасал их от врагов. Короче, общество Асгарда меня осудило и вынесло окончательный приговор. Теперь со мной не только не разговаривали, но в мою сторону и смотреть не желали!
Это было очень обидно – да-да, не смейтесь! – хотя я, конечно, понимал, что действительно кое в чем виноват. Но они-то не знали, что я виноват! Они просто решили, что виноват должен быть я! Словно я единственный среди них был способен на дурные поступки! Словно я был просто грязью у них под ногами! Я начинал злиться при одной лишь мысли об этом. И вот однажды жаркой ночью я, немного выпив в полном одиночестве, услышал, как в мое жалкое вонючее жилище долетают звуки музыки, льющейся из подводного дворца Эгира. Похоже, там был устроен бал, и я решил выяснить, по какому поводу.
Действительно все боги оказались в сборе. И асы, и ваны; и мальчики, и девочки. Бал давали Эгир и Ран, его серовато-зеленая супруга. Там даже Старик Один присутствовал; он пил из рога мед и выглядел почти расслабившимся.
Возможно, это был не самый благоразумный мой шаг – попытка незваным явиться на пир богов всегда жестоко осуждалась, – но в последнее время мне и так здорово досталось. Я испытал многодневную бессонницу, пережил надоедливое участие Сигюн; посетил Царство мертвых и побеседовал с головой Мимира о значении пресловутого пророчества. Я уж не упоминаю гибель Бальдра, смерть от горя его жены и жестокое убийство Хёда. Так что постарайтесь проявить снисходительность – я ведь и сам уже сказал, что, должно быть, слегка помешался.
В общем, я нагло распахнул дверь в пиршественный зал Эгира и обратился к веселому собранию:
