– А ты сам не догадываешься?..
Голос его был едва слышен, слова перешли в хриплое, угасающее дыхание.
Потом послышался глухой удар, удар от падения тела.
Я выпрямился. Ощутил под ногами что-то теплое и мягкое. Переступил через тело, бросился к выходу и заорал, чтобы камень немедленно откатили в сторону.
Никто не откликнулся. Я подошел к единственному лучику света, чтобы вдохнуть чистого воздуха, и вновь позвал на помощь, теряя последние силы. Я чувствовал, что мир не отвечает на мои призывы. Я стал жертвой обмана. Я кричал, кричал, кричал…
Наконец луч света округлился, камень сдвинулся в сторону, до меня донеслось пение птиц, ругательства солдат, а потом я увидел зелено-белое мерцание цветущего сада. Я выпрыгнул из склепа и рухнул в траву.
Солдаты отправились за бесчувственным Иосифом. Они уложили его рядом со мной и стали брызгать на нас водой из фляг.
Я постепенно приходил в себя, возвращался к жизни, я повторял себе, что люблю возню своих солдат, что люблю их грубые плебейские лица, на которых улыбка стирала беспокойство.
Иосиф очень долго приходил в сознание. Наконец я увидел, как его синий глаз с белыми слоями возрастной катаракты открылся навстречу небу. Старик повернулся ко мне:
– Ты понял?
Да, я понял. Пряности и ароматные травы, уложенные в могилу, чтобы замедлить разложение и проводить усопшего в далекий путь, делали воздух губительным, им нельзя было дышать, он вызывал удушье. Иисус, будь он в смертной агонии или в добром здравии, не смог бы долго пробыть в этой отравленной камере.
Солдаты поставили нас на ноги и довели до фонтана, где мы спрятались в тени смоковницы.
Я все еще противился доводам Иосифа. Кто мог мне доказать, что травы в могилу Иисуса не были принесены после его ухода? В тот самый момент, когда он уходил?
Иосиф читал мои мысли у меня на лице.
– Уверяю тебя, Никодим принес свой подарок до того, как в склеп доставили труп.
Я не был уверен. Это было просто еще одно свидетельство. В деле Иисуса все радикально менялось с каждым новым показанием. А что есть более хрупкого, чем показания? Как поверить этим евреям? Ведь они с самого начала хотели видеть в Иисусе Мессию.
Иосиф улыбнулся мне и порылся в складках плаща. Он достал пергамент, обвязанный хорошо мне известной ленточкой и украшенный веточкой мимозы.
Я вздрогнул.
Клавдия Прокула доверила старцу доставить мне послание.
– Кому верить? Кому не верить? Мой добрый Пилат, – вздохнул Иосиф, – я знаю, что ты веришь лишь одному человеку. Прочти.
Я развернул письмо.
«Пилат,
у подножия креста находились четыре женщины, чьи лица были закрыты покрывалами. Мария из Назарета, мать Иисуса. Мария Магдалина, бывшая блудница: Иисус ценил ее за доброту и ум. Саломея, мать Иоанна и Иакова, учеников назареянина. А четвертой была твоя супруга, Пилат. Я не осмелилась признаться в этом ни тебе, ни кому-либо другому. Я укрылась за несколькими слоями шелка, чтобы никто, даже мои спутницы не узнали меня. И могу заверить тебя, что мы укутывали в погребальное полотно окоченевшее, ледяное тело. Иисус действительно умер. Я рыдала от отчаяния. Я была глупа, моя вера была скудна. Теперь свет озарил меня. Быстрее присоединяйся ко мне на дороге в Назарет. Я люблю тебя.
Два дня я не писал тебе.
Я отрешился от всего, в том числе и от собственных мыслей. Тысячи смутных образов теснились в моей голове, но ни один не задерживался, не замирал достаточно надолго, чтобы стать мыслью, обрести окончательную форму. Опавшие листья, гуляющие по воле ветра.
Я замкнулся в немоте и глухоте. Я испытываю глубочайшее равнодушие к тому, о чем мне докладывают, что пишут, требуют. Я видел порой равнодушие пресыщенных, тех, кого уже ничто не может удивить. Но не знал о равнодушии потрясенного человека, человека, окаменевшего от удивления. Мир кажется мне опасным, новым, непредсказуемым, и я предпочитаю удалиться от него.
Меня не увлекает тайна Иисуса. Сегодня я признаю́, что дело назареянина не только загадка, но и тайна. Нет ничего более успокоительного, чем загадка. Это задача, ожидающая возможного решения. Нет ничего более угнетающего, чем тайна: это задача, не имеющая решения. Она заставляет думать, воображать… Я не хочу думать. Я хочу знать, ведать. Остальное меня не прельщает.
Кратериос разбудил меня.
Он пришел позавтракать. Он ел с такой жадностью и такой неряшливостью, что насыщал одновременно и ноги, и рот.
Он вновь заговорил об Иисусе. Я попросил его сменить тему. Он рыгнул и сел на стол, раздвинув ноги и выпятив детородный орган.
