Ничего нового, мой дорогой брат, если не считать пробивающейся бороды. Она позволяет мне оставаться неузнанным. Но я не строю иллюзий, что могу сойти за еврея: мои гладкие ноги, отдраенные пемзой, выдают во мне римлянина. У каждой народности есть своя неистребимая особенность в чертах лица; язык творит губы и зубы; питание отражается на состоянии кожи; нравы делают взгляд вызывающим или добродетельным, подвижным или застывшим; небо родного края отвечает за цвет глаз. У меня ломит затылок, поскольку я вынужден ходить, пригнув голову и опустив капюшон. Шея у меня болит не меньше, чем ноги.
Как ни странно, я чувствовал себя в момент ухода из Иерусалима одиноким в толпе паломников, но с каждым днем ощущаю, что все ближе к ним. На каменистых дорогах Галилеи стираются не только подметки моих сандалий, но и ощущение собственной уникальности. Что-то сроднило меня с моими товарищами по путешествию, но не знаю, что именно… Быть может, движение, жажда, искание… Или просто усталость.
Береги здоровье.
Я продолжаю путь.
Иногда я даже не уверен в том, что мне назначено свидание. Мне приходится усилием воли вспоминать письмо Клавдии, чтобы набраться новых сил. Уверен, что такие же чувства испытывают остальные паломники. Куда они идут? Они сами точно не знают. Туда, где захочет показаться Иисус. Почему они идут? И этого они не знают; их толкает такая же неопределенная сила, как жажда, жажда духа, которую можно утолить лишь у источника истины. Их кто-то позвал? Никого не приглашали лично, ибо послания Иисуса всегда обращены ко всем; только вера позволяет каждому определить, имеет ли он право быть здесь.
Странная когорта вздымает пыль до самого солнца.
Утром я остановился, чтобы проверить, не проткнула ли заноза пока еще нежную кожу моих стоп. Я ощупывал пальцы ног и пересчитывал раны, когда ко мне приблизилась женщина.
Она встала передо мной на колени.
– Позволь мне омыть тебе ноги.
Я еще не успел ответить, как она полила мои утомленные конечности пресной водой и принялась осторожно их растирать. Я немедленно почувствовал облегчение.
Потом она вытерла их чистым полотенцем, встряхнула мои запыленные сандалии и завязала их на моих ногах. Я видел лишь склоненную голову женщины, ее прекрасные черные волосы, уложенные венчиком вокруг пробора и едва прикрытые легкой тканью.
– Спасибо, рабыня.
Я протянул ей монету за труд.
Женщина подняла голову, и я узнал Марию Магдалину, бывшую блудницу, одну из первых женщин, последовавших за Иисусом, одну из первых женщин, удостоившуюся видеть его воскресшим.
– Я не рабыня.
Она улыбалась и не была обижена. Как и в первый раз, меня поразило безмятежное сияние ее лица.
– Прости меня, что я тебя оскорбил.
– Ты меня не оскорбил. Если быть рабыней означает приносить добро ближнему своему, я предпочитаю быть рабыней. Иисус мыл ноги своим ученикам. Можешь ли ты вообразить, римлянин, Бога, так сильно любящего людей, что, коленопреклоненный, омывает им ноги?
Не ожидая ответа, она улыбнулась и поднялась.
– Поспеши, Пилат, твоя жена с нетерпением ждет тебя. Она среди тех блаженных жен, которым явился Господь наш.
– Где она? По какой дороге мне надо идти?
– Не имеет значения. Ты найдешь ее, как только будешь готов. Ты прекрасно знаешь, что это путешествие мы совершаем не по земным дорогам, а в глубине наших сердец.
И она исчезла в толпе сопровождавших ее женщин.
Итак, я получил подтверждение, что свидание состоится. Я иду туда, куда меня несут ноги. Надеюсь, что ноги умнее меня.
У меня заканчиваются чернила и пергамент. Их мне раздобыл владелец постоялого двора. Поэтому я расстаюсь с тобой, дорогой мой брат. Береги здоровье.
Паломники стекаются отовсюду, как ручьи в реку. Одни и те же разговоры, одни и те же истории, одни и те же надежды. Всех несет по течению. Все слухи передаются из уст в уста.
