– Нет, нет, я должен сказать тебе, что интересуюсь им с тех пор, когда Клавдия Прокула – какая превосходная женщина и куда она подевалась? Ведь ты действительно ее не заслуживаешь – поделилась со мной своими соображениями. Но я, в конце концов, разочарован. Мы, философы-циники, призываем бороться со страданиями. А у меня возникло ощущение, что Иисус, наоборот, восхвалял страдания, видел в них величие, наделял их пользой искупления. На самом деле ему наплевать на земное счастье, он говорит о будущем счастье в безграничном царстве после смерти. Это мне кажется до смешного туманным! Я все больше и больше подозреваю, что Иисус идеализировал людей. Вместо подчинения природе, как это делал наш учитель Диоген, он с абсурдным упрямством проповедует подчинение духу. Он пьянеет от тайны. Он уносится к заоблачному Богу. Он окончательно выходит за пределы нормальной философии. Особенно когда говорит о любви. Удивительно. Я впервые слышу, чтобы философ превозносил любовь. Какое грубое заблуждение! На любви нельзя ничего построить. Любовь не принадлежит к философским категориям. Любовь – всего лишь понятие, которое устанавливается путем рассуждения или анализа. Я отказываюсь принимать то, что Иисус строит на любви всю свою мораль.
Я впервые включился в игру вопросов и ответов, ибо раскатистые утверждения Кратериоса раздражали меня.
– Быть может, в этом и главное! В любви! Когда я наблюдаю, куда тебя заводит чистый разум, то понимаю, что ты зря пыжишься от гордости.
– Пилат, какая муха тебя укусила?
– Ты меня доконал, Кратериос. Ты только тень обмана! Ты считаешь себя мудрецом, хотя никогда и никому не протянул руку помощи, никогда и никому не улыбнулся, никогда и никому не принес ни малейшего утешения. Ты болтаешь, болтаешь, и все твои действия сводятся к бесполезным словам! Твои рассуждения о других имеют главной целью вызвать шок. Когда ты говоришь о себе, ты кичишься своим умом. Но ты суетен! Ты – Афины! Ты – Рим! Ты думаешь только о себе, ты говоришь только о себе, ты всего-навсего напыщенный эгоист!
Кратериос спрыгнул со стола и громко пукнул.
– Наконец! Я доволен, что ты покончил со своей сдержанностью, Пилат. У меня складывалось впечатление, что ты умер.
– Кратериос, не делай вид, что управляешь разговором, вызывавшим у меня гнев! И если уж говоришь мне об Иисусе, то ответь на один главный вопрос: воскрес он или нет?
Кратериос возложил свою громадную лапу мне на лоб:
– Мой бедный Пилат, ты слишком долго пробыл в Палестине: солнце в конце концов одолело тебя.
– Воскрес он или нет? Он просто мудрец или Сын Бога? Мессия ли он?
К собственному удивлению, я выкрикивал эти вопросы и чуть не плакал. Я не мог сдержаться.
Кратериос задумчиво почесал промежность и сказал:
– Еще никто никогда не воскресал.
И я не сумел сдержаться, чтобы не рявкнуть ему прямо в ухо:
– Как ты можешь заведомо знать, что правда и что неправда? Что возможно и что невозможно? Ты действительно веришь, что знаешь все о мире? Пока ты не пришел в эту жизнь, кто мог предположить, что будет существовать столь отвратительный и бесполезный тип, как Кратериос?
И я вышел из комнаты, даже не оглянувшись на философа нашего детства.
Я только что приготовил мешок для путешествия и раздобыл паломнический плащ. Как только закончу это письмо, я отправлюсь по дороге в Назарет на поиски Клавдии.
Не знаю, смогу ли тебе писать. Постараюсь делать это на постоялых дворах, где намерен останавливаться. Я отправляюсь в путь, хотя и не знаю его цели.
Храни здоровье.
Отныне я лишь странник среди других странников.
Пока я не отыскал Клавдию и не узнал ничего нового.
Каждый день дороги все больше наполняются народом. Все хотят видеть галилеянина.
В каждой попутной деревне паломники собираются у фонтана и повторяют друг другу одни и те же истории: Иисус явился одиннадцати ученикам. Они вместе сидели за трапезой. Когда он постучал в дверь, они вначале приняли его за нищего и, верные своему долгу милосердия, пригласили войти и разделить с ними трапезу. Бродяга сел за стол, принял хлеб и возблагодарил Бога. Потом преломил хлеб и раздал им. Только тогда глаза их открылись, и они узнали его.
Владельцам постоялых дворов, не подготовленным к такому нашествию, уже не хватает комнат для сдачи под ночлег, а потому они устраиваются прямо во дворах. Я пока предпочитаю спать в отдалении, в полях, под глупыми и безмолвными звездами, чтобы меня не узнали.
Храни здоровье. Прощаюсь до следующего письма.
