В карцере среднего режима выдавалась пайка хлеба, ложка сахара и два раза кипяток. Онищенко этого было вполне достаточно. И то, что надзиратель тайком приносил ему миску тюремного супа, только приносило ему несказанную радость за сердца человеческие, которые никакая муштра, никакие человеческие жестокие законы не могут заставить перестать быть сердцами, перестать быть жилищем искры Божьей.
В долгие часы полного одиночества перед ним проходила вся его жизнь в родной Основе: дом, ставок и мосточек внизу у въезда в село, ласковая и умная тетя Катя. Он знал, что она и теперь, там далеко, стоит на коленях вместе с его сестрой Надей. Вспоминал учебу у нее грамоте, чтение книг. Сколько он прочел, сколько впитал в себя.
Затем в памяти воскресли воспоминания о своем втором рождении, о братьях в Рорбахе, о крещении. И труд на ниве Божьей: от села к селу, от хутора к хутору, от сердца к сердцу.
А затем пришла новая пора, новая полоса, другая нива: неволя, расставание с близкими, путь в тюрьму и два месяца в сороковой камере. Вспоминал сапожный труд, чтение Евангелия и беседы, вопросы, пение, молитвы и сотни посеянных семян. Как он верит в посеянное, верит во всходы, в рост, как он верит в жизнь, дающую плоды!
И он сейчас, как никогда, сознавал, что простое добро - это просто добро. Добро же, сотворенное с усилием, с противоборством в самом себе и с окружающим против лени, эгоизма, против равнодушия - это особенное добро, добро для Бога. И в Нем сила, все увеличивающаяся, все возрастающая.
- Благодарю Тебя, Боже, и за трудности, и за эту келью, куда Ты поместил меня, чтобы я видел любовь этого стражника, видел Твою любовь ко мне.
Прошла неделя пребывания Онищенко в карцере. И он понимал, что это дано ему для вникания в себя. Не научишь других - за это не ответишь, себя не научишь - за это ответишь.
Однажды надзиратель, подавая украдкой ему суп в накрытом котелке, сказал:
- О тебе говорит вся тюрьма. Вся тюрьма повторяет твои слова, и все требуют твоего освобождения.
И Иван уловил себя на сознании того, что он выше всех, что он - большой человек. И вспомнил, что такое самолюбование уже несколько раз подходило к нему, и помнил, как это сразу осаживало его в молитве. А состояние человека в молитве - единственный показатель, верно ли ты идешь перед Богом. И Онищенко опустился на колени и замер в осуждении себя. Страшно любование собою, страшно думать о себе, как об особенном избраннике...
- Но это подвиг души твоей. На подвиг души ты можешь смотреть с довольством, - шептал ему один голос. Другой же голос ясно говорил:
- Ты - соль земли. И только. Хозяин жизни - Бог. Только Он должен, где нужно и сколько нужно солить тобою. Смирись, умали свое имя, не упоминай его. Люди должны преклониться не перед твоим именем, а перед Богом, если Он живет в тебе. Помни только, что ты брат людям, что ты раб, ничего нестоющий, что ты делаешь дело Хозяина не для награды, а делаешь то, что ты должен делать.
Прошло две недели. Раны на плечах зарубцевались. Из сороковой камеры ему передали его сумку. Надзиратель дал ему выстиранную сорочку. Онищенко ослаб телом, но окреп духом. Ушла гордыня от успеха среди людей. Свое "я" он старался умалить до предела. И понимая себя, как раба, ничего нестоющего, он принял решение: куда пошлет его Бог, никто не будет знать, что он - Онищенко. Он просто арестант, которому Бог поручил вспахивать землю, сеять зерна будет Он Сам. Так молитвенно мыслил Онищенко, ожидая, куда его поведут дальше.
Об Иване Онищенко решало начальство тюрьмы, куда его определить до следствия и суда. Одиночному заключению он по правилам содержания не подлежал. В сороковую, которая стала теперь смешанной и тоже пела молитву, нельзя. И его решили определить и сорок первую, в которой находились под следствием уголовники, самые отпетые преступники, атаманы шаек и убийцы. Из этой камеры часто выносили покалеченных и даже убитых в камерных драках и междоусобицах. Из опыта и со слов Евангелия то же начальство знало, что полюбившие тьму не любят свет. В его лучах видны их пороки. И считали, что тьма поглотит свет. "Там этот свет будет поглощен", - думали они, не разумея, что свет во тьме светит и тьма не поглощает его.
И в полночь, когда вся тюрьма улеглась спать, Онищенко впустили в сорок первую камеру. Лампа была скручена и едва светила. Иван, войдя из освещенного коридора, сначала ничего не мог увидеть. Постояв немного, он стал различать предметы и осторожно прошел до видневшихся нар, думая присесть с краю на них и рассмотреть все дальше. Но как только он стал шарить рукой у края нар, кто-то лежащий там со всей силы толкнул его ногой в грудь. Не ожидая этого, Онищенко попятился назад и упал на пол, ударившись головой о стол с посудой. Чашки загремели, и многие проснулись.
- Что это за шпика подкинули нам ночью? - грубо выпалил хриплый голос с нар.
- Стукни там его чашкой по голове, - с невыразимым презрением крикнул кто-то арестанту, поднявшемуся к параше, и плюнул в его сторону.
