- Да, да, Бога в человеке! - прошептал он.
- Бог мой, где моя пайка? - вдруг завопил дежурный по камере, немец-колонист Браун, разливавший по мискам кипяток. Он шарил около нар, вытряхивая свою сумку, в которую положил хлеб, чтобы, разлив всем кипяток, он смог сам сесть за еду. Он сидел уже семь месяцев по обвинению в групповом убийстве. Передач ему не было, и за это время он сильно похудел, осунулся. Кожа на его подбородке висела тощими складками. Он много курил, не мог жить без табака. И поэтому часть хлеба постоянно был вынужден менять на табак. А тут такое горе. Пайку хлеба, которая лежала вот здесь, у него на глазах украли.
- Боже мой, Боже! За что я такой несчастный, - приговаривал он, обессиленно присев на край нар. - И это в благодарность за то, что я разливаю чай, мою сегодня пол?..
Кто-то посочувствовал, кто-то зло пошутил, кто-то назвал разявой, и скоро о нем забыли. Но Онищенко не мог забыть этого стона. Не мог пройти мимо горя этого человека. Боль других была и его боль. И когда камеру повели на прогулку и остались только дежурные по камере, остался и Иван. Он помог Брауну и другому дежурному подмести пол и протереть его влажной тряпкой, ополоснуть все миски в чистой воде и разложить их на протертом столе для просушки, а затем, обратившись к Брауну, все время глотавшему слюну, сказал:
- Простите меня, вот у меня пайка хлеба, а я ее не съем. Сегодня мне это много. Возьмите ее у меня, пожалуйста.
И Онищенко протянул хлеб совсем отощавшему немцу. Но тот категорически замахал головой и отстраняюще протянул худые кисти рук:
- Что вы, что вы! Чтобы я ел ваш хлеб, ведь это ваша плоть, ваша кровь.
- Свою плоть я ем сам, ем для жизни духа, и потому даю хлеб вам. Немец внимательно посмотрел в глаза Онищенко и понял его. Он протянул ему руку и задрожавшим голосом проникновенно сказал:
- Спасибо. Да благословит вас Господь. Только я приму половину пайки, а завтра отдам эту половину, - обещающе, заставляя себя верить этому, проговорил он.
Онищенко разломил хлеб пополам, а от своей половины отломил еще часть подошедшему другому дежурному. И все трое стали есть хлеб, торопясь закончить до возврата заключенных с прогулки.
- Вы знаете. - виновато сказал, Браун, - я так отощал, стал таким худым, что штаны вот не держатся. - И он печально улыбнулся. - A В этой камере пояс носить не дозволяют, и я вынужден все время поддерживать их рукой.
Когда все вернулись с прогулки и Онищенко снова сел на край последних нар, к нему подошел второй дежурный и тихо сказал:
- Там, около меня есть немного места. Я говорил с соседом, мы сдвинем два матраца и будем пока спать так. А кто уйдет, тебе место будет. Ты не бойся только, тебя, я знаю, полюбят. Ты - парень свой. Ты за что? - участливо спросил он.
Иван ничего не ответил, только пожал ему руку.
К обеду он лежал уже между двух сдвинутых матрацов и вслушивался в разговоры, всматривался в лица, все впитывая в себя. Он понял, что народ здесь грубый, ожесточенный, опустившийся духовно до самых низких пределов. Пролить кровь другого для них ничего не стоило; больших сроков тюрьмы они уже не боялись, зная, что все они из тюрем уже не выйдут. Совесть с ее способностью "грызть душу" была забыта, место для души в их жизни не отводилось. Многие из них хвастались количеством убитых ими жертв. Трудно вмещались в молодую душу Ивана такие обещания: "убью", "задушу", "примочу насухо". В этой камере, несмотря на запрещение, курили, и дым табака застилал помещение. Трудно было дышать, трудно было мыслить. Люди рядом страдали. В страданиях все одиноки. Кому мало своих страданий, чтобы вникать в страдания другого? И как ценно для человека участие в его страданиях. Этому учил Иисус Христос.
Иван это знал, помнил и так жил. Он не открывался, как евангелист, как Онищенко, но он был постоянно с людьми, как человек, как ученик Иисуса Христа. Первое недоверие к нему исчезло и сменилось молчаливой симпатией, доверием, желанием услышать от него совет. Утром с чаем он съедал только половину хлеба, в обед съедал суп с четвертушкой пайки, а вечерний чай пил с оставшимся куском. Большинство изголодавшихся людей не имели силы так поступать и съедали весь свой хлеб еще утром. И тогда днем ели суп без хлеба, а вечером пить один кипяток было до слез грустно. А в этот год на юге Украины была засуха, и питание, которое давали в тюрьме, было явно недостаточно. И вот, видя пример Ивана, некоторые стали давать ему свою четвертинку пайки, чтобы он сохранил ее до вечернего кипятка. "Хоть коркой чай заварю", - говорили они. И Иван бережно хранил хлеб в своей сумке до вечера и раздавал согласно пометок на хлебе: тому корка, тому уголок, а кому и кругленький кусочек, предварительно тщательно огрызанный.
Портной, маленький, худой, безвольный человек, не раз давал на хранение свою корочку, но почти всегда не выдерживал и раньше времени еше до кипятка просил у Ивана свою долю:
- Дай мне мою, не могу я больше'. И Ваня отдавал ему, но говорил:
- Больше не возьму у вас, надо быть твердым в своем решении.
- Не могу, Ваня, вот негодный я.
