Больше не буду писать о неприятных вещах. У нас с 29-го числа – морозы, 5–6 градусов. Небо ясное. Хожу гулять знакомыми тебе дорогами, и всё думаю, думаю о тебе, говорю целые речи, которые ты никогда не услышишь, потому что в них, надеюсь? миновала необходимость… Умоляю тебя – держи меня в курсе всех своих дел.
Звонил мне Юра Герман. Говорит, что ты пополнела, хорошо выглядишь, в хорошем настроении. Жалко, что ты не пошла знакомиться с Гариными. Я говорил с Хесей Локшиной, женой Эраста. Тебя бы там чудно приняли, дом интересный. Но, впрочем, дело твое. Мне хотелось, чтобы у тебя в Москве были свои знакомые. Да и Олегу они понравились бы… Очень тебя прошу, позвони Наташе Григорьевой. У Олега записан ее телефон. Приеду – поведу тебя к Маршаку. Целую тебя. Твой папа».
Связь с семьей, с женой и дочерью, всегда необыкновенно сильная у Шварца, особенно ярко проявлялась в письмах этого периода. Дочери он писал часто и не находил себе место, если ответ задерживался. Вот фрагмент из его следующего письма Наташе, от 3 ноября 1949 года: «…Жизнь у нас идет помаленьку… Появился у нас новый жилец – трехмесячный щенок Томка. Он принадлежит сторожу гастронома. Вернее, принадлежал. Сначала пес приходил в гости, потом стал жить под террасой, а теперь (ты знаешь наш характер) живет в доме и спит на диванной подушке, которая положена для него возле печки, в уголке, на полу в Катюшиной комнате. Пес необыкновенно живой, умный и для своего возраста воспитанный. Очевидно, на наше счастье, бывший хозяин лупил его в свое время нещадно…
Я работаю. Довольно много. Еще больше – брожу, что тоже, в сущности, является частью работы. Голова на ходу работает лучше… Вчера, гуляя, я думал о том, что не научился писать письма тебе взрослой. Пишу, как маленькой, как привык, как писал всю жизнь. Но ты из моих писем, что бы я ни писал, – должна понимать главное. Что я без тебя скучаю, что ты для меня в моей жизни самое главное и что я всё время о тебе думаю. В последние дни думаю о тебе спокойнее.
Я здоров. Чувствую себя, как всегда, когда живу за городом, – отлично. Но катюшино здоровье – всё не налаживается. Главное – она не может не работать, когда увлечена чем-нибудь, как теперь нашим садом. Целый день копается в саду, не выпускает лопаты из рук, а к вечеру – сердце болит…
Пиши мне, доченька, пиши почаще… Береги себя. Сейчас это не эгоизм, а высшая сознательность. Тем самым ты детей бережешь…»
В письме от 9 ноября Евгений Львович делится с Наташей последними своими творческими замыслами: «…Я работаю… Пьеса как будто получается. Это сказка: “Каменные братья”. В этой сказке Баба Яга превращает в камень братьев, которые пошли искать счастья и доли. На розыски отправляется не третий брат, как это обычно бывает в сказках, а мать. Женщина смелая, живая, веселая. Она после ряда приключений побеждает Бабу Ягу и всех врагов. Вот и всё. Никому не рассказывай пока об этом. Я из суеверия последнее время не люблю рассказывать о своей работе, пока не кончу. Но тебе можно. Доволен я характером матери. И тем доволен, что сделал ее главной героиней. Как мне кажется, это педагогично. Впрочем, посмотрим…
…День у нас обычно проходит так. Утром я работаю. Потом, примерно часа в два, иду гулять по морю до композиторского дома, потом наверх, через лес домой. Это, как ты помнишь, занимает два часа. Потом обед. Потом борьба с привычкой к послеобеденному сну. Утомленный борьбой, я обыкновенно засыпаю. Вечером опять работаю. Попозже – играем в карты. Катюша раскладывает пасьянсы… Спать ложусь, к сожалению, поздно. Часа в три. Пишу немножко. Читаю. А встаю самое позднее в девять. Жизнь, как видишь, по возрасту…»
И снова – о философии жизни и беспокойстве о грядущем Наташином материнстве в письме от 2 декабря 1949 года: «…Будущее, Натуся, похоже немного на дорогу от шоссе к нам в Комарово. Когда только тронешься в путь, – подъем кажется совершенно недоступным, отвесным, как стена… А подойдешь ближе и видишь, – подъем, как подъем. Даже на велосипеде въезжают люди. Когда придет время, которое сейчас пугает тебя, то ты увидишь, что кроме трудностей, в нем найдутся и свои прелести… Гуляешь ли ты? Все знатоки утверждают, что тебе просто необходимо гулять не менее двух часов. Как ты ешь?..
Я много работаю. Меньше, чем надо, вернее медленнее, чем надо, но это со мной произошло уже давно. Я стал к себе строже. Во всяком случае, утешаю себя этим…
Настроение у меня ничего себе. Ужасно соскучился по тебе… Часто в город езжу через Разлив и вспоминаю, как мы там жили. И почему-то предчувствую, что мы еще поживем на даче вместе. Хорошо бы и с твоей дочкой. Впрочем, можно и с сыном… Жить далеко от тебя я никогда в жизни не привыкну…»
Гуляя тихими осенними и зимними вечерами в Комарове, Евгений Львович всё думал о Наташе, вспоминал, как она была маленькой, как встретила его после приезда из блокадного Ленинграда в Киров на лестнице и не узнала его – словом, всю ее жизнь… И при первой возможности устремлялся к дочери в Москву…
