В этом не было и тени умышленного, показного чудачества или тайного кокетства. Все, что только открывалось ему в окружающем мире доброго и злого, прекрасного и уродливого, близкого и чужого, уподоблялось им человеческому, имело свой естественный и неоспоримый человеческий смысл. Однажды в Комарове, спускаясь к заливу и проходя мимо косо растущего (по-видимому, из-за оползня) дерева, он сказал, не поворачивая головы, с величайшим презрением: “Холуй”. Поза человека, походка, жест, движение головы были в его представлении “откровенностью природы”, характеризовавшей свои создания со всем возможным прямодушием».
Леонид Пантелеев вспоминал, что Шварц очень любил Чапека, не раз (еще задолго до сотрудничества с Козинцевым) читал Сервантеса, но самой глубокой его привязанностью был и оставался до последнего дня Чехов, рассказы, пьесы и письма которого он постоянно перечитывал. В своей любви к Чехову Евгений Львович признавался и в дневниках. Вениамин Каверин считал, что даже некоторые черты своей личности Шварц перенял от Андерсена и Чехова. «От первого, – писал Каверин, – он взял добрый, но подчас горький сарказм, от второго – благородство души». «Однажды в присутствии Шварца кто-то не слишком уважительно отозвался о Чехове, – вспоминал переводчик Игнатий Ивановский. – Шварц переменился мгновенно. Лицо побледнело, речь стала особенно отчетливой. Глядя на невежду в упор, он проговорил, словно диктуя: “Вы не умеете читать. Вам
Со временем Евгений Львович полюбил читать книги по орнитологии и энтомологии. «Его привлекали не популярные и поверхностные пересказы, а серьезные научные исследования, – продолжает свой рассказ Сергей Цимбал, – из которых он умудрился вычитать множество поразительных новостей, касающихся повседневного быта птиц и насекомых, осенних перелетов журавлей или героических горестных зимовок синиц. Все, что он узнавал о необыкновенных путешествиях угрей или о “боевых порядках” перелетных птиц, вызывало у него такую искреннюю, такую ненаигранную гордость, что можно было подумать, будто он имеет к этому делу самое прямое отношение. “А знаешь ли ты, – как-то спросил он меня со всей строгостью, – что муравьи до сих пор не могут избавиться от матриархата?” Трудно сказать, что именно имел он в виду под этим “до сих пор”, но получалось так, что в словах его звучал скрытый упрек. Дескать, мы, люди, давным-давно покончили с этим недопустимым явлением, а они все еще не могут справиться с ним.
Он надменно смотрит на своего униженного собеседника, не способного предложить муравьям сколько-нибудь реальный выход из положения. Он весь светится от чувства собственного превосходства и так счастлив, что можно предположить, будто муравьиная косность приносит ему личное удовлетворение. Ничего не поделаешь, так уж он устроен – все интересное, что он узнает, все самые поразительные чудеса мира и все разгадки жизни оказываются в конце концов подтверждением его личной правоты.
“Я же говорил, что в собачьем языке есть глаголы и есть существительные”. Он не довольствуется одной только констатацией этого ошеломляющего факта, а еще и показывает, как именно собака лает глаголами, а как существительными».
Сказочные сюжеты он сочинял не только для своих пьес – зачастую они рождались в общении с детьми на основе только что увиденного. Так, например, стоя в очереди для отправки почтовой корреспонденции, он подружился с дочкой генетика Раисы Берг, на ходу придумав сказку: «Вон в том ларечке живет медведь, а в этом ящике под крышей почты, – видишь, провода к ящику идут, – живет птичка. Она по телефону с медведем разговаривает».
Примечательна зарисовка из жизни Шварцев того времени, оставленная Татьяной Белогорской, ровесницей и подругой Наташи Шварц: «Их маленькая двухкомнатная квартира с кухней-дюймовочкой походила на скворечник; у писателя даже не было кабинета. Быт семьи отличался скромностью. Кое-какие предметы коллекционного фарфора – увлечение Екатерины Ивановны – единственное, что бросалось в глаза. Евгений Львович легкомысленно относился к материальной стороне жизни – к вещам, за исключением своего “павловского” кресла и рабочего стола, не привязывался, носил разномастные брюки и пиджаки. Он любил книги, но не был библиоманом. На его книжной полке мне запомнились тома Чехова и Бунина».
