— Всегда! Да разве можно, мальчики! Как вам не стыдно! Вместо того чтобы дружить, коллективно заняться чем-нибудь… Ну вот — играли же, и было хорошо!
Напоминание об игре, которую все уже забыли, опять навело Владьку на мысль о загубленной покрышке, и глаз его снова завлажнел.
— Это было очень некрасиво! — сказала Валентина Сергеевна, перенимая > него покрышку и осматривая порез. — Это все равно что удар из-за угла или предательство! 1
Рагозинцы почувствовали себя неуютно.
— Будем считать, что тот, кто решился на такое,. сам не сознавал, что делает —продолжала Валентина-Сергеевна, — Но на будущее учтите: это очень и очень некрасиво! Я не хочу употреблять более обидных слов.
— А как же мы будем играть? — спросил Колька тетки Татьянин.
И все погрустнели.
Валентина Сергеевна сдвинула брови, потом расправила их. А когда она вот так расправит брови, чуть вскинув их, глаза у нее бывают до того радостными, что кажется: вдруг счастье к человеку привалило…
— Вот что, мальчики! — сказала Валентина Сергеевна. — Турнир мы пока приостановим. Завтра колхозное собрание. Я уже наметила кое: что попросить у председателя. Попросим еще и мячи, хорошие, с камерами. И будем соревноваться снова! Ну, а теперь… Чем вы думаете заняться теперь?
Петька поглядел на небо.
— Надо домой…
— Обедать пойдете? — спросила Валентина Сергеевна.
— Обедать! — загалдели вокруг.
А через полчаса на сопляковской поляне уже сидели в полном составе — с запасными и дублерами — путешественники, дальше-выше-быстрейцы и богатыри подводили итог соревнованиям.
Рагозинцы удалились за Стерлю и тоже обсуждали свои проблемы.
После непродолжительных дебатов на сопляковской поляне решено было звание чапаевцев присвоить белоглинцам, как набравшим три очка из четырех возможных, богатыри с двумя очками получили право именоваться буденновцами, дальше-выше-быстрейцы — котовцами.
А для рагозинцев звание белогвардейцев показалось даже снисходительным. Постановили считать их белогвардейскими фашистами.
Буденновцы и котовцы разошлись по деревням, а чапаевцы некоторое время еще разрабатывали план мщения рагозинским фашистам. Но ничего реального придумать не могли.
Колька тетки Татьяйин предлагал даже совершить партизанский налет на деревню. Но налететь легко, а как вылететь потом?..
Решили ждать удобного случая.
На другой день перед началом общеколхозного собрания на почтительном расстоянии от правления собрались толпой почти все вчерашние футболисты.
Председатель Назар Власович Курдюков, бывший кавалерист, вечно озабоченный, вечно злой на кого-то,. вечно спешащий на своем Нептуне из одной деревни в другую, в выцветшей на солнце гимнастерке, в галифе с выцветшими лампасами, проходя к правлению, снял фуражку, почесал затылок, задумчиво поморщил лоб и, свернув с уложенной битым кирпичом дорожки, приблизился к футболистам.
Футболисты на всякий случай отступили.
Отношения между футболистами и Назаром Власо-вичем были натянутыми. Ругаясь на чем свет стоит, он часто ловил их либо с костром в сушняке, либо на потраве, либо за коллективным набегом на поле кормового турнепса. Этот коровий турнепс футболисты отлично ели сами. Кроме того, Назар Власович считал, что все собрания у него и все заседания правления проходят на самом высоком уровне. Лишь футболисты, просачиваясь в толпу взрослых, лишают эти мероприятия должной серьезности.
— Если хоть один… — движением вытянутого пальца сверху вниз отрубая слово от слова, проговорил Назар Власович, — хоть один заберется в правление… Сниму штаны… И крапивой, крапивой, крапивой… Ясно?
— Ясно, — ответил за всех Никита.
Назар Власович повернулся, чтобы уйти, потом остановился опять, недоверчиво оглянулся, сорвал кустик крапивы из-под ног и для большей убедительности показал его футболистам. Переспросил:
— Ясно?
— Ясно, — с готовностью повторил Никита.
Как только председатель скрылся в правлении, футболисты, пригнувшись, чтобы не видно было из окон, короткими перебежками оцепили правление и уселись на завалинке под распахнутыми окнами.
Собрания проходили так.
Назар Власович объявлял первый вопрос повестки дня, постепенно повышая голос из-за нарастающего в помещении шума, разъяснял, в чем суть вопроса, и, обхватив голову руками, садился за стол. Начинались прения. Кто-нибудь выходил к трибуне, остальные высказывались с мест. Тут можно было всякого наслушаться. Говорили обыкновенно не по вопросу, а, заглушая друг друга, кто во что горазд: каждый о своем.
Потом, пошумев минут двадцать, все умолкали наконец.
Тогда председатель объявлял:
— Голосуем.
И все поднимали руки. Назар Власович тыкал пальцем в бумагу перед бухгалтером Епифанычем:
— Пиши. Принято единогласно. — И объявлял следующий вопрос повестки дня. Все начиналось сначала.