— Вам, Евней, я вынужден, как старший по возрасту и как секретарь партийной организации, сделать замечание: сегодня вы вели себя некорректно. Хайлов — единственный среди нас — доктор наук, академик, лауреат Госпремии СССР. Вам надо быть с ним поделикатнее…
— Интересное заявление! Строим печь мы, а пользоваться ею будет Хайлов, переделав в домну… — возмутился младший сотрудник лаборатории.
— Помолчи, молокос, когда взрослые разговаривают, не люблю, когда безусые юноши лезут со своими советами! — осек его Тюленов.
— Вечная перебранка отцов и детей. Отец козыряет от избытка ума, сын доказывает, что время работает на него… — съязвил кто-то.
Директор ХМИ постучал пальцем по столу.
— Видимо, сегодня — неудачный день… — улыбнулся с натугой Евней Арыстанулы. Было видно, что он растерян и не знает, что сказать. — И поэтому, пока окончательно не рассорились, быстро расходимся… Жаке, вас прошу задержаться…
Для Евнея эта ночь была очень беспокойной, он почти не спал. А ведь до того, как приехал в желанную Сары-Арку, настроение было бодрым, приподнятым. Все, что давило и угнетало в Алматы, осталось позади. Режима он придерживался прежнего: после просмотра по телевизору московской программы «Время», в 22.30, он ложился спать. Просыпался около шести часов утра, в течение получаса совершал пробежку, делал зарядку, обливался по пояс холодной водой. Потом садился за письменный стол и работал. В восемь часов просыпалась дочка Акелу, она всегда звала не маму, а его. Он любил поднимать ее с постели, умывать, а потом четверть часа играл с нею.
Когда он получил трехкомнатную квартиру в новом доме на Советском проспекте, сразу же перевез семью в Караганду. Алма устроилась преподавателем в местный пединститут, включилась в кипучую жизнь студенчества, но ненадолго. Она вновь ждала ребенка…
Вчерашнее событие совершенно выбило Евнея из колеи, дома он не мог найти себе места. Прокручивая в памяти все, что произошло, он в первую очередь обвинял себя в том, что поддался на провокацию академика и его подручных. Понимал подоплеку спора, затеянного этой группой: хотели показать ему свою силу — они верховодили в ХМИ и будут верховодить. Печь им не нужна, это всем ясно, им тоже. Тогда зачем Хайлову весь этот сыр-бор? А что, если бы он отказался от этой печи и сделал бы благородный жест: «Пожалуйста, берите, делайте свои опыты…» Взяли бы, куда деться, провозились бы месяца два-три, может, и полгода без толка, и сами бы отказались. «Нет, не мог я так сказать. Тогда бы я сам, своими руками похоронил свою идею, у которой уже немало молодых приверженцев. Они верят в идею, верят, что у нас со временем что-то получится. Мне никак нельзя отступаться от этого, нельзя медлить. Скорее надо начать эти опыты. Скорее всего, Хайлов мстил за то, что я не посоветовался с ним по поводу своего главного замысла. Да, я допустил оплошность, надо было пойти к нему, спросить, как делать, с чего начать…»
Но угодничать, лицемерить, льстить было не в его характере, он всегда говорил то, что думал. Так воспитывали его наставники, солидные русские ученые, ни перед кем не лебезил, не ходил на цыпочках. В Алматы В. Д. Пономарев во всем доверял ему, предоставляя полную самостоятельность, возможность поступать по своему усмотрению, чтобы соискатель учился на своих ошибках, сам находил единственно правильный путь к истине. А тут?.. Академик Хайлов всех учит уму-разуму, во все вмешивается. Если что-то спросишь, начнет ходить вокруг да около, отвечает с усмешкой, слова вроде красивые, а жгут, как крапива. И так нервы истреплет, что потом не рад будешь, что с ним связался. Недаром многие сотрудники избегали оставаться с ним наедине.
