Эти мучения супругов становились с каждым днем все более невыносимыми, а терпение, несмотря на их природный такт и уравновешенность, начало все равно иссякать. Взаимная любовь и привязанность шли на убыль, из года в год они приближались к роковой черте.
«В то время я учился в техникуме. Было лето 1956 года, — в очередном письме мне писал Камза-еке в августе 2003 года. — Однажды мать мне сказала: «Евней решил разойтись с Зубайрой. Причина развода — нет детей. Аллах свидетель, я очень полюбила ее, всегда думала, что строптивому по характеру Евнею сам Всевышний послал умную, спокойную женщину. Как услышала о намерении Евнея, лишилась сна… Единственный выход, чтобы они не развелись, — эту маленькую девочку, которую я воспитываю, отдать им, чтобы они удочерили ее…» Она имела в виду трехлетнюю дочку дяди Маутая, у которого скоропостижно скончалась жена, девочка осталась сиротой, и наша мать взяла ее к себе, звали ее Асима. В то время ей было чуть больше трех лет. Короче говоря, когда я возвращался в Алматы на учебу, то взял ее с собой. Брат и сноха меня встретили на вокзале, и там я сразу почувствовал по их выражению лиц что-то неладное. Е1а следующий день начиналась учеба, поэтому я быстро ушел в общежитие. В субботу снова пришел к ним домой. Зуке ребенка искупала, подстригла ей волосы, одела ее во все новое. Асима стала маленькой красавицей. Смазливая девчушка, быстро привыкнув к ней, не отставала от нее ни на шаг, везде следовала за ней. На душе у меня стало теплее. Я просто поразился мудрости нашей матери… Брата дома не было, я не стал спрашивать, где он; обрадовавшись, что дело пошло на лад, ушел в общежитие.
Через несколько суток я снова пришел, Зуке мне сообщает: «Отпросись с занятий, надо этого ребенка отвезти к матери. Асиму привезли к нам поздновато, с твоим братом мы окончательно решили развестись. Евней ушел жить в общежитие…» — сказала так, как будто мне по голове обухом ударила. Некоторое время мы оба сидели молча, потом, как бы излив души, что-то друг другу сказали и даже прослезились. В тот час пришел Евней. Мне принес билет на прямой поезд в Петропавловск (в это время уже действовала прямая железная дорога Моинты — Чу, которая сократила время проезда почти втрое. —
У Евнея Арыстанулы был притягательный, общительный характер. В те годы, когда мы учились на последних курсах, он жил в студенческом общежитии, был уже холостяком…
Однажды вечером я пришел к нему в комнату, чтобы показать свой новый рассказ. Иногда он собирал группу студентов в своей комнате и зачитывал нам отрывки из комедии В. Маяковского «Клоп», которую в это время переводил. На таких вечерах я, тоже грешивший сочинительством, нередко делился своими соображениями, поэтому мой визит к нему со своим рассказом был неслучайным. Евней Арыстанулы, бегло перелистав мое «творение», изрек: «Приглашай джигитов, кого найдешь, сейчас же прочитаем». Я привел несколько своих дружков и начал читать рассказ.
Этот рассказ до сегодняшнего дня не опубликован. Видимо, не очень достоин этого. Назывался он «Обманутая надежда», а сюжет был таким: алматинский студент влюбился в привлекательную девушку, которая проживала в другом городе. Соскучившись по ней, он неожиданно приезжает туда и, встретив любимую в объятьях другого парня, тут же уезжает обратно…
Прочитал его минут за двадцать. Кончив, жду суда товарищей.
— Ну, высказывайтесь, — требует Евней Арыстанулы.
— По-моему, герой рассказа — слишком хлипкий парень, за свою любовь надо бороться, а он, молча проглотив обиду, уезжает обратно, — сказал один из слушателей.
— Ну, как не уехать, если та красавица, которой он свято верил, оказалась склонной к измене и перемене, как ветер мая. Такую вертихвостку нельзя изображать красавицей, надо ее показывать кривоногой…
— Правильное замечание! Даже лучше, если еще и узкоглазой показать, у которой не все шарики в голове…
— По-моему, ты в нашем институте зря вертишься. Тебе нужно было поступать в университет, на филологический факультет, лучше на журфак… — заметил еще один из умников. — Вы же, Ебеке, не знаете, что он во время лекций иногда пописывает вот такие опусы…
