Разумеется, смерти я столь энергичной и приятной женщине не желал ни в коей мере. Но когда в твоей организации коммодоры имеют собственные боевые подразделения и грызутся друг с другом, выписывая высокоуровневых тварей и приговаривая конкурентов к смерти, невольно начинаешь задумываться о судьбе лидера. А так как отношение к настоятельнице после проповеди было самое светлое, то я ей невольно сочувствовал.
Только сделать ничего нельзя – правильно сказала Агнес, никто не даст матери-настоятельнице пойти на следующий уровень возвышения. А без этого уровня – пожалуй что, рано или поздно ее задвинут на второй план. Мол, хочешь и дальше ковать силу Ордена – пожалуйста, печатай нам монашек второго уровня. Но дальше мы сами решим, как Ордену будет лучше…
Или матерь-настоятельницу уже задвинули?.. И те самые, кто не даст ей возвысится – это, в первую очередь, коммодоры и есть?..
– Ты спишь на ходу, что ли? – Зашипела в ухо Марла, больно щипнув за руку. – Уже на исповедь идут!
– Ага, – кивнул я, скидывая с себя задумчивость.
Действительно – люди принялись выходить из рядов деревянных лавок в общий коридор. Большая часть устремилась к матери-настоятельнице – в их числе и Агнес, сияющая лицом горячей фанатки… Или как это лучше назвать?.. Верного воина, увидевшего генерала армии перед собой?.. В общем, к будкам для исповеди направилось не так и много людей – наверняка из того числа, что не могли с тяжелым грузом на душе радоваться матери-настоятельнице и попытаться получить ее благословение. Ну или такие же, как Гретта, шпионы, агенты и информаторы, спешившие сдать свой доклад…
Марла пристроилась в очередь к первой исповедальне, демонстрируя желающим, как она присматривает за мной. А я уперся взглядом в спину монахине перед собой и набрался терпения.
Хотя, какой с меня спрос? Доставил – отдал – до свидания…
Словом, заходил я в тесную сдвоенную будочку практически спокойным.
– Сестра Гретта, ты ли это? – Мягко уточнили из-за закрытого частой сеточкой окошка.
Внутри оббитых мягким войлоком деревянных стенок голос звучал по-особенному приглушенно, таинственно. Но я-то видел почесывающую левое бедро старую каргу в полуметре от меня, и меня не проняло ни разу.
– Я, сестра. – Тем не менее, тоненьким голосом смиренно отозвался я.
– Как прошел твой путь?
– Сложно, сестра.
«Я вылетела мертвой в окно».
– Надеюсь, я смогу прочитать о возникших сложностях? – Уточнили у меня.
– Как будет возможность, я доверю свои мысли бумаге, сестра. – Намекнул я на сложности с одиночеством.
– Я распоряжусь, чтобы столь верной последовательнице Его выделили отдельный номер.
– Спасибо, сестра. Но, боюсь, мне не дадут провести в нем и часа. Сестра Агнес велела быть готовой отбыть немедленно.
– Я подумаю, как ее можно задержать, – задумчиво поведали мне, почесывая вынутую из сапога пятку.
– Со мной письмо и дары. – Напомнил я.
– Да, разумеется, – открылась потаенная загородка, куда я передал письмо и мешочек из сумки.
– Что-нибудь на словах?.. – Уточнили, забирая.
«Вперед, Лейкерс!»
– Все доверено письму, сестра. – С приторной покорностью поведал я.
– Хорошо. Прошу простить, сестра, что отняла время от твоей исповеди. Можешь начинать.
«Начинать что?!»
– Разреши собраться с мыслями, сестра, – вздохнул я.
– Конечно, сестра.
«Так… Исповедь – это ведь про сокровенное? Что бы ей слить такое?.. Когда я убиваю, чувствую возбуждение… Бр-р, что за бред… О, точно!..»
– Прости меня, сестра, ибо я согрешила. Прошлым вечером сестра-эконом лестными речами желала склонить меня к близости, пообещав банку сладких ананасов, и ласкала мое тело через одежду.
– Где труп? – Буднично уточнили у меня.
«А так можно было?!.. В том смысле, что не убить, но хотя бы руки поломать!»
Блин, я же – цепной пес и коммодора Стефании! А у меня в голове только и вертелось – «Терпи, чтобы не провалить дело!»
– Я остереглась привлекать внимание, – честно произнес я. – И вытерпела все. Банку с ананасами отдала сестрам, не в силах смотреть на нее. А они – ели, желая, чтобы я видела! Они издевались надо мной!
– Бедняжка… – Со странной интонацией посочувствовали мне.
– Но я чувствую, что хотела бы съесть эту сладость даже больше, чем убить ту, что осквернила меня, – добавил я шизы.
А нехрен заставлять молоденьких девочек убивать себе подобных!
– Осознание ценности чужой жизни – это важно, сестра. Это облагораживает твою душу. Но мания к сладостям, моя бедная девочка, может привести к большой беде. Поэтому возьми, – послышался звук ручки по бумаге и звук отрываемого листка из блокнота. – Это повеление сестре-экономке выдать тебе пять банок консервированных ананасов. Съешь их все и ни с кем не делись, дитя. Удовлетвори свою страсть, дабы она не правила тобой.
– Благодарю вас, сестра! – Забрал я протянутый из тайничка листочек.
– Иди с миром.
«С миром и великой радостью», – выдохнул я, выходя из тесной кабинки.
И улыбнулся так счастливо, что все вокруг поняли силу настоящей исповеди – избавляющей от тревог и окрыляющей!
Так, где там сестра-эконом?..
