Он заточил, императрицу в каменной башне, спрятал молодую женщину от взоров мира, окружил стеной молчания, так что никто уж, как ему кажется, и не знает, жива она или мертва? Пусть думает так. Она, Матильда, освободит императрицу, даже если б для этого пришлось разрушить башни половины Италии!
Негоже, когда т а к и е две женщины разъединены! Особенно когда живут почти рядом, друг с другом, в одной и той же земле...
Так переплетаются жизненные пути чужих друг другу людей.
И, право, неизвестно еще, не послал ли бы в крестовый поход Бернард Клервосский сына Евпраксии, если бы тот не умер в день своего рождения, а выжил бы и стал императором, королем или просто обладателем рыцарских шпор...
СОКОЛИНАЯ БАШНЯ
Хмурая зима оголила деревья, обнажила землю, била в камень холодной пронзительностью ветров, от которых содрогалась и стонала башня. Спасал огонь, который разводила в каменной печи Вильтруд, принося дрова из башни кнехтов; там-то было все: вино, жирная еда, топливо, оружие, пьяные возгласы, хохот, сладкий сон, бездумность и беззаботность. Но дрова, откуда их ни принеси, горят и согревают одинаково, весело потрескивает огонь, теплый дым налолняет помещение, напоминая дым лесных костров и вновь вызывая воспоминания обо всем утраченном. Всматриваясь в пламя, Евпраксия почему-то припомнила, как еще маленькой, в Переяславе, повез ее кто-то (забыла - кто) на сбор калины. Ехали долго по густым травам; от быстрых конских копыт трава стелилась назад, против движения, а следы пеших приминали ее низко и вдоль по ходу идущих. В перелесках уже падали листья. Средь зелени деревьев краснело, будто лисицы, побитые удачным ловом. Калина росла в низине, у речки. Пока маленькая Евпраксия и сопровождающие княжну добрались туда, женщины уже начали ломать калину, вязать ее в пучочки, наполнять широкие лозяные корзинки спелыми красными ягодами, - и женщины были калиново-спелые, и песни их затаенно-греховные, полные лукавых намеков на что-то тревожное и пьянящее. Тогда Евпраксия, конечно, ничего еще не могла понять, теперь осталось ей одно воспоминание, вызванное зажатым в камень пламенем, красным, как далекая калина детства.
Зима неприветливостью своей помогала легче сносить неволю, на время забывать о ней, хотя бы в те часы, когда огонь в печи затухал, особенно в утренние, холодные, проникнутые ожиданием тепла, когда серым пеплом подернулись угли в печи, стылый камень вызывал знобкость, из-под мехового покрывала страшно было высунуть нос. Евпраксия в эти часы не думала ни о чем, кроме тепла, нетерпеливо ждала появления Вильтруд, предвкушая миг, когда снова в печке загудит пламя, и теплые волны коснутся ее лица, и башня наполнится жизнью и надеждой.
Времена года в этой местности словно сливались, не было ни весны, ни осени, - бесконечное лето с однообразием зноя и недолгая зима, которая, казалось бы, должна пугать заточенных угрозой холодов, а на самом деле несла им облегчение; когда человек погружается в простейшие хлопоты, заботится о потребностях только своего тела, тогда изболевшаяся душа получает передышку и силы вливаются в нее, как весенние соки в живое буйное дерево.
Зима утопала здесь в потоках холодной воды; непривычное для северян обилие дождей зимой невольно наталкивало Евпраксию на воспоминание давно уже вроде и забытого рассказа Журины. Мол, дожди пускает глухой ангел. Бог ему говорит: "Иди туда, где черно", а он, не расслышав, падает дождем "где вчера". Бог: "Иди туда, где просят", а тот сыплет "где косят". Бог: "Иди, где ждут", а тот льет "где жнут".
Видно, этот чудной глухой ангел, заливший рождество потоками дождя, пригнал в Верону и Генриха с его пристяжным папой Климентом.
Император, выказывая почтение к церкви, торжественно сделал крупные вклады в два веронских аббатства в память своих родных и покойной императрицы Берты. О живой было забыто. Правда, барон Заубуш по велению императора проверил стражу, побывал даже в Башне Пьяного Кентавра, но наверх не поднялся, - когда перепуганная Вильтруд прибежала к Евпраксии с вестью, что в башне появился страшный одноногий барон, императрица послала ее вниз предупредить Заубуша, чтобы тот не смел появляться пред нею.
Девушка скатилась по ступенькам и чуть не упала на Заубуша, стоявшего внизу. Барон не удивился, не растерялся, - подхватил девушку, прижал к себе и, не дав раскрыть рта, произнес загадочно-приглушенным голосом:
- Напрасно бегала наверх. Не к императрице пришел - к тебе.
- Ко мне?
- Тише. Никто на свете не должен о том знать.
- Тогда как же? Меня убьют!
- Будешь жить, глупая! Еще как будешь жить! Будешь благодарить старого Заубуша...
Евпраксия ничего не знала об этом разговоре. Да и что ей до земных страстей? Гордая душа приспособилась к уединенности, к полной оторванности от обыденной жизни, которая текла внизу и которая не пополняла ни ее знаний, ни сил, ведь Евпраксию питал какой-то иной, таинственный запас душевных сил, неисчерпаемый, если судить по тому, сколько уже смогла она просидеть в башне.
