- Нет, живого сокола. Он просит вас надеть рукавицу и ждать, пока он пустит со своей башни сокола. Тогда нужно размахивать веревкой с крыльями. Это называется вабилом. Сокол увидит крылья, прилетит к вам и сядет на руку.
- Но я... не умею махать... этим. И... не хочу.
- Ваше величество, дозвольте мне.
Евпраксия указала ей на окно.
- Но прошу вас - наденьте рукавицу. Потому что сокол так и упадет.
- Откуда ты знаешь?
Вильтруд не ответила: высунувшись из окна, изо всех сил завертела веревкой. Потом зашептала громко, испуганно:
- Летит, падает, ваше величество!
Евпраксия неумело надела шершавую рукавицу. Смешно, однако волновалась так, будто впервые наряжалась в одеяние императрицы. Бросилась к окну, отстранила Вильтруд, протянула наружу руку.
Птица, приближаясь к земле, опускает хвост, растопыривает его, приподнимает голову, легко и быстро вытягивает особым образом, бьет по воздуху крыльями, чтобы пригасить скорость и сесть мягко. Сокол падал камнем. То ли видел высунутую из окна рукавицу, то ли запомнил, откуда появлялось вабило, но летел он со свистом и столь быстро, будто намеревался врезаться в камень башни и разлететься кровавыми брызгами. Евпраксия чуть не закричала от страха за сокола, но он опередил ее крик, пронесся мимо лица, в мгновенье ока вцепился в рукавицу, замер - и уставился круглыми глазами на женщину, наверное, удивляясь такой перемене хозяина. Хищно наставил на нее жестокий клюв, встрепенулся, словно готовясь опять сорваться в полет, но тут Вильтруд ловко накинула ему на голову кожаный колпачок, и ослепленная птица с хриплыми вскликами завозилась на рукавице, беспомощная и послушная.
- Он будет наш! - воскликнула Вильтруд.
- А что мы с ним будем делать?
- Я буду кормить его, купать. Вы будете пускать до самого неба. Сокольничий даст нам птичек для кормленья. Я поставлю для сокола воду.
- А что скажет аббат Бодо? - улыбнулась Евпраксия.
- Разве бог - против птиц? Ведь и божий дух взлетает птицей.
- Не соколом ведь - голубем.
- Это когда он ни с кем не воюет. А в Германии епископы постоянно воюют. И в Италии, получается, тоже. Разве не божий дух толкает их к этому?
- Спроси аббата Бодо.
- Я боюсь его. Он такой суровый.
- Сокол суровее, а ты не испугалась. Видишь, какие у него когти. А крылья? Словно железные.
- Все равно - это птица.
- А если стража заметит у нас сокола?
- Ваше величество, они не заметят!
- Почему так считаешь?
- Они никогда не глядят вверх.
- Как ты это узнала?
- Ваше величество, они не могут, ну, не могут смотреть вверх. Точно так же, как... как вы не можете смотреть вниз.
- Не выдумывай, Вильтруд, лучше накорми сокола.
Так установилась связь между Башней Пьяного Кентавра и Соколиной башней. Молчаливый обмен поклонами и взглядами, перелеты птиц, неудержимый дух свободы. Забыто про печаль и одиночество, отложены в сторону книги, ни до трав теперь, ни до цветов, ни до зеленых деревьев, ни до земных щедрот лета - в небо, в небо, только в небо!
И, как всегда бывает, чем сильней рвешься к небу, тем болезненнее ощущать твердую землю, сурово-безжалостную, когда приходится падать. Евпраксия внезапно была поставлена перед выбором. Ничто не указывало на то, что должно было случиться, когда она нетерпеливо ждала перемен, их не было, теперь и вовсе уже ничего не ждала... и вдруг...
Но прежде чем выбрать, должна была она пройти еще один круг своего ада, своего мученичества.
Хотя спала Евпраксия мало, но все же перед самым рассветом погружалась в крепкий сон; так вот, в тот раз сон был нарушен нагло и необычно. Трудно потом было сказать - спала иль не спала она, видела или, быть может, пригрезилось ей э т о. Допустимо, что и не с нею э т о случилось, потому как уже за несколько лет оно якобы случилось с одним беспутным монахом, который сам описал наваждение, положив описанием своим начало традиции, что с тех пор и без конца присоединяла к диковинному происшествию людей, даже и гениальных. Еще в Кведлинбурге, где собиралось все сколько-нибудь редкостное, создаваемое где-либо в монастырских скипториях, Евпраксия могла бы прочесть книгу лысого беспутного монаха, могла, да не прочла - какая разница, если ей все равно суждено были пережить т о с а м о е? Увидеть в своей башне еще и духа злобы!
Оно появилось перед сонной Евпраксией на рассвете. Маленькое и отвратительное чудовище, которое лишь отдаленно напоминало человеческое существо, с худющей длинной шеей, испитым до синевы лицом, черными глазами, морщинистым узким лбом, плоским носом, огромным ртом, толстыми губами, коротким заостренным подбородком, козлиной бородкой, прямыми и острыми ушами, грязными торчащими волосами; зубы его смахивали на собачьи, затылок сужен клинышком, грудь выпячена и горб на спине, зад отвис и одежда смердящая. Тело его дергалось какими-то кривыми движениями. Страшилище схватилось за край ее ложа, сильно затрясло его и начало кричать: "Ты недолго останешься здесь! Недолго!"
Евпраксия проснулась в ужасе. Возле ее постели стояла в темноте Вильтруд, белела во тьме чистым своим лицом, тихо звала:
- Ваше величество, ваше величество!
