Но Евпраксия стояла на своем. Она не желает ничьей милости. У каждого заточенного остается единственное право - право на побег. Быть может, она уже давно воспользовалась бы этим правом, но ее угнетала собственная ненужность миру и людям. Куда ей было бежать, кто она для мира и зачем он ей, а она ему? Но раз пришла весть, что ее где-то ждут, что ее судьбой озабочены высочайшие из высших мира сего, она... она благодарна и тем, кто ее ждет, и этим, кто известил ее. Первый же шаг надо сделать самой. Пусть суждено погибнуть в последний миг, пусть провалится побег, но сохранится ее гордость, останется добрая слава. Это л у ч ш е, чем себе в позор и униженье получать свободу из таких преступных рук, каковы руки этого барона.
- Вильтруд! - Евпраксия нарочито громко позвала девушку. - Одежду и инсигнии императрицы!
Девушка метнулась к сундукам, торопливо достала одежду, украшения, корону, самоцветы. Шорох дорогих тканей, тусклое сияние золота, поблескиванье алмазов в сумерках башенной комнаты. Второй раз в жизни Евпраксия надевала торжественные одеяния императрицы с приподнятостью, что граничила с самозабвеньем. Впервые то было перед венчанием в Кельне, и вот теперь, вторично - когда отважилась добиться себе свободы.
На одевание ушло много времени, мужчины не скрывали тревоги, но Евпраксия была - полное спокойствие.
- Теперь можем идти.
Кинула на аббата и барона взгляд, полный величия, начала спускаться первой, не оглядываясь, вышла на мост между башнями.
Рукастый кентавр провожал Евпраксию, и его веселье теперь уже не казалось неуместно-нарочитым, как в тот день, когда императрицу ввели в эту мрачную башню.
Не зря, стало быть, вычеканена эта бронза, не напрасно напоминает она о веселье и красоте жизни.
Евпраксия не оглядывалась на бронзовую фигуру, знала и так, внутренним зрением видела кентавра, передние ноги его, пьяно-несуразно растопыренные, чудную бородку, чашу с вином. Знала, что и молчаливый хмурый человек стоит сейчас неподвижно перед безбрежным темным простором, в самом высоком проеме Соколиной башни, но и сюда доходило буйное дыхание свободы, которым дышал этот человек, доходил свет сверкающих глаз сокольничего, - о, наверняка он готовился выпустить в честь ее освобождения сразу чуть ли не всех своих соколов - пусть начинается оно свистом сильных крыльев, неудержимостью и восторгом.
Императрица необычно кивнула головой, отвечая своим мыслям, тусклый отблеск короля золотистым лучиком ударил куда-то вверх, никто и не заметил этого, никто не увидел, как в последний раз поклонился Евпраксии сокольничий со своей башни, зато молодая женщина, и не видя, знала о поклоне, ее походка сразу стала легкой, будто летящей.
- Benedictus, qui venit in nomine Domini*, - пробормотал аббат Бодо, а Заубуш прошептал одно из самых заковыристых и грозных своих ругательств. Сто тысяч свиней, их всех тут переловят из-за ослиного упрямства этой бабы!
_______________
* Блажен, кто идет во имя господне (лат.).
А Евпраксия уже вошла в Соколиную башню. Не Евпраксия - Адельгейда, императрица. В заточении была простой женщиной. Все узники одинаковы. Их объединяет неволя. Звание здесь не имеет значения. Охранники привыкают к своему превосходству, охраняемых считают равно униженными, обреченными, им уже никогда не дано подняться! А если и может быть выход, то в единственном направлении: к смерти.
Кнехты по приказу императора сторожили в Башне Пьяного Кентавра его жену. Эти стражники, равнодушные ко всему на свете, кроме итальянского вина и жаренного на диком огне мяса, никогда не видели ее и привыкли к мысли, что там, в башне, заточена просто "жена Генриха", об императорском достоинстве Адельгейды вряд ли помнили. Поэтому можно себе представить, какой неожиданностью должно было быть для них появление Адельгейды, в торжественном одеянии, в короне, со всеми инсигниями императорскими! Сонные охранники были ошеломлены. Никто не помыслил преградить дорогу императрице, только старший караула, будто опомнившись, попытался чуть наклонить копье, - дальше, моя, идти не разрешается, но императрица гордым движением руки отвела копье, не дотрагиваясь до него, и властно сказала:
- Как должно поступать, увидев императрицу?
И тогда охранники упали на колени.
Да и то сказать, кнехты хорошо знали непостоянство нрава своего императора. Вот и подумалось им невольно: быть может, император простил жену, а мы про то пока не узнали, и теперь каждый, кто будет противиться его новому повеленью, поплатится, не дай боже, собственной головой. К тому же самый близкий императору человек, барон Заубуш, вон он - сопровождает императрицу, держась от нее на почтительном расстоянии!
