- Себе! Ведь у него еще никогда не было жены. Ничего не было. Он глубоко несчастный человек!
Слово "несчастен" никак не вязалось с Заубушем. Но какую же нужно было иметь душу, чтобы увидеть что-то человеческое в бароне?
- Он обещал взять тебя в жены?
- Да. Только при одном условии. Чтобы я подговорила вас бежать отсюда. Он вам поможет. Он уже все подготовил. Он добрый и хороший, а вы... отказываетесь. Почему вы отказываетесь, ваше величество?
Евпраксия не могла опомниться. Ведь столько раз убеждалась: в этом мире чье-то счастье и чья-то свобода возможны лишь ценой чужих несчастий и заточений, - а теперь нежданно предстало пред нею нечто невиданное: кто-то может стать счастливым благодаря ее освобождению! Странное счастье и еще более странная свобода, полученная такой ценой, не жестокой ценой, доброй, какой-то особенной человечной. Но если вдуматься?.. Бсе равно. Есть в этом обмене что-то не совсем чистое, все равно есть, коли замешан в дело такой человек, как Заубуш, да и маленькая Вильтруд плачет сейчас не потому вовсе, что ее императрица, отказав ей, остается в башне, а из-за разрушения с в о и х надежд на с в о е счастье! На свете нет ничего бескорыстного. В своей доброте эта девица с ангельскими глазами тоже ведь безжалостно жестока, подобно Заубушу, императору, подобно всем, кто заботится прежде всего о себе, о собственной выгоде, собственной заносчивости, осуществлении собственных намерений и вожделений. У каждого по-своему это называется, а все одно и то же, и боязнь упустить собственный шанс - одна и та же боязнь.
Что ей, Евпраксии, должно было говорить и делать? Утешать Вильтруд? Или: ты - мне, я - тебе, давай меняться, ровно дети малые?..
Приближалось утро. Некормленный сокол гневно завозился в сундуке, куда его запирали на ночь. Будут ли они с Вильтруд кормить его теперь, пускать сокола со своей башни в небо? Вроде бы ничего еще не случилось, но уже изменилось что-то. Вокруг. И в ней самой.
Внезапно Евпраксия до боли резко, отчетливо поняла, что предложение Заубуша "выменять" Вильтруд на свободу - это единственный выход для нее, Евпраксии. Других не будет! И пусть страшно (Заубуш! Насильник Заубуш освободитель?), пусть тут опять легко обмануться, ожидая заветных перемен судьбы, все-таки сейчас нужно радоваться представившейся возможности: хоть так, но ты становишься устроителем собственной судьбы, вырываешься хоть в какой-то мере из тенет мрачного повседневного существования узника, отвратительнее этих тенет нет ничего на свете!..
В тот день аббат Бодо пришел неожиданно рано. Будто тоже не спал всю ночь, - правда, на его потемнелом, но тщательно выбритом лице трудно было вычитать следы каких-либо мирских волнений. С хмурой суровостью взглянул он на Вильтруд, и та исчезла мгновенно, разом забыв о своих надеждах стать баронессой. Каменно-суровым видом своим аббат хотел подействовать и на Евпраксию, но императрица сразу же разрушила молчание, пожаловалась:
- В эту ночь меня посетил злой дух, отче.
Бодо испугался и не скрыл этого.
Помолчав, произнес выжидающе-назидательно:
- Не все те духи злые, которые нам кажутся злыми, дочь моя. Блаженны...
- Этот не принадлежал к блаженным, отче! Вы должны знать, как он выглядит, чтоб побороть молитвами, коли встретите его.
Она описала ему своего ночного гостя. Аббат, немного успокоенный, спросил:
- Надеюсь, ты-то поборола его молитвой?
- Он исчез сам. Прокричал: "Ты недолго останешься здесь", - и исчез. Как это понять?
Помолчали. Потом аббат объяснил:
- Иногда, дочь моя, самые нахальные демоны... по неисповедимым законам божеской премудрости могут возвещать людям истину. Ложью и обманом остается лишь то, что они говорят от самих себя. Но если их пророчества сбываются... частично... это потому, что их появление не совсем бесполезно для людей, поскольку и в особенности в тех случаях... когда Провидение позаботится, чтобы обезвредить действие их коварства. Такие явления, по свидетельству святого Григория, возвещают одним об их погибели, а другим служат предупреждением... насчет смены способа их жизни.
- А мне? Что предвещает он мне?
- Буду молиться о спасении твоей души.
- Она с большим тщанием охраняется. От угроз и искушений... И душа, и тело охраняются... Но я еще не все вам сказала, отче.
- Кто начал, тот дошел уже до середины.
- Стало быть, вы знаете про барона? И про что говорил он?
- Уважая слух твой, не буду пересказывать всего.
- И как я повела себя, тоже знаете?
- Разве могут о чем-нибудь свидетельствовать поступки человека, столь долго и столь несправедливо лишенного свободы?
- Несправедливо? Вы этого не говорили прежде, отче!
- Ибо не наступило мое время.
- А теперь? Наступило?
- Да.
- Чье же? Ваше или барона Заубуша?
- Твое время наступило, дочь моя.
Немного напуганная, она встала во весь рост, на шаг отступила от исповедника.
- Как это понимать, отче?.. Вы... тоже с бароном?
- С тобою, дочь моя!
- Но как же Заубуш? Откуда взялся тут этот дьявол? Не верю!
- Дьявол, дочь моя? Или природа людская? Все, что вне ее, либо божье, либо...
