Женитьба Заубуша и Вильтруд невольно заставляла вспомнить ее собственную свадьбу с императором. Ведь и у них было разительное несоответствие, и между ними - такая же, как между бароном и Вильтруд, пропасть лет, которую ничем не дано преодолеть, и столь же случайной получилась тогда первая встреча, в Кведлинбурге. Вечером хотела сказать графине об этом сходстве, но изменила решение и завела речь о своем нежелании считаться дальше женой Генриха, выполнять пустые обязанности императрицы без империи, носить обременительный и постылый сан. Матильда кинулась уговаривать Евпраксию, напомнила ей, что она должна отобрать у Генриха все, что ей принадлежит, подождать итогов своего письма к съезду в Констанце, итоги вот-вот будут, итоги прекрасные, в высшей степени прекрасные. Но Евпраксия не отступала от своего намерения, и графине захотелось проявить доброту:
- Хорошо, ваше величество. Мы с вами будем просить святейшего папу: лишь он, всемилостивый и всевластный, может расторгнуть брак. Но ваша жалоба... Сначала она... Необходимо время. И терпение, ваше величество, терпение...
Евпраксия горько вздохнула.
- Ваша светлость, наверное, помнят, как афиняне решили отпустить на волю мулов, перевозивших тяжести во время сооружения храма: время прошло, и мулы стали пастись, где хотели... Истинно, позавидовать можно этим мулам. Я желала бы снять с себя тяжелый свой сан без всяких условий, не дожидаясь итогов съезда в Констанце. Поверьте, ваша светлость, мне очень хочется возвратиться на родину. Я знаю, что германский император когда-то заключил вас с вашей высокородной матерью в темницу. Вспомните: не рвалась ли тогда ваша душа из той темницы, той, чужой, земли? Вспомните - и вы поймете меня.
- Ваше величество, ваше величество, - прошептала Матильда, - разве я не понимаю вас? Но ведь княжеский съезд и святейший папа...
Выхода не было - приходилось ждать.
Из Констанцы вернулись прежде, чем папа прибыл в Каноссу. Аббат Бодо был в волнении, столь редком для себя и не приличествующем духовному званию. Епископ Федор, который вовсе не знал латыни и разве что мог там, на съезде, переброситься словечком-другим с двумя-тремя прелатами, понимавшими по-гречески, жевал бороду, бормотал, де, на соборе, все было "весьма и весьма...", воевода Кирпа пренебрежительно махнул своей единственной рукой в их сторону:
- Ни пес, ни выдра! Оговорил тебя на соборе аббат Бодо, императрица.
Сказал при исповеднике и при епископе Федоре. Евпраксия встревожилась.
- Отче, - обратилась она к Бодо, - вы так и не сказали до сих пор... О моей жалобе. Об итогах...
- Блаженны... - завел было свою песню аббат, но Евпраксия остановила его решительно и резко:
- Вы слышали? Воевода сказал, будто вы говорили на соборе слова негодные. Правда ли это?
- Дочь моя, откуда сему человеку знать, что я говорил? Ему недоступно понимание...
- Полагаешь меня игнорантом в латыни? - прервал его Кирпа. - Забыл о шести годах, проведенных мной в Кведлинбурге? Что молвил ты на соборе про императрицу? Может, повторишь?
- Дочь моя, там требовали объяснений, - немного смешался аббат, - там непременно требовали объяснений, и мне пришлось их дать, как мы и договаривались с тобою.
- Какие же объяснения?
- Он оговорил тебя, Евпраксия, - выступил опять наперед воевода, опозорил тяжко. Будто все годы императорства ты провела в блуде. Уста мои не вымолвят того, что слышал там. Я-то знаю, что ты всегда была чиста и такой же чистой осталась: крест на том кладу.
Кирпа встал на колени, перекрестился - странно, левой рукой. Аббат Бодо не обескуражился.
- Дочь моя, - сказал он спокойно, - разве не вы жаловались мне, что император тянул вас в дом разврата?
- Я в том виновата или император? И говорила я вам не о себе, а об императоре и о моей несчастной Журине. И в другой раз, когда император наслал на меня нагих... я в том виновата?.. Знаете все, что было, отче! Как же могли меня - в такую грязь? И перед всеми, кто собрался? Это было ваше объяснение?
- Ежели токмо глаза твои грех видели, то уже и сам ты...
Евпраксия не дала ему кончить слово "согрешил", гневно указала на дверь.
- Я буду жаловаться на вас святейшему папе. Теперь подлежит обжалованию и моя жалоба к собору, и ваши недостойные действия, аббат. Вы разгласили тайну исповеди, да еще и неправдиво изложили ее. Это двойной грех.
- Ваше величество, у вас слишком мало свидетелей для столь тяжкого...
- Не число свидетелей суть важно - идите.
Сама подняла Кирпу с колен.
Епископ Федор испуганно смотрел на все происходящее. Спросил:
- Гоже ли, дочь моя, сие учинила?
- Видно, никто не защитит моей чести, коль не защищу ее сама, твердо сказала Евпраксия. - Буду надеяться, епископ, что расскажете правду, когда вернетесь домой.
