Евразия и всемирность полностью

Конечно, периферийность Азии в указанном здесь смысле не обязательно искать на далекой периферии великих цивилизаций. Мотив самодостаточности и внутренней полноты повседневной жизни присущ и китайскому понятию Поднебесной, причем идеал жизни в «небесной полноте природы» не имеет ничего общего с апологией примитивности. Это общество, где все идет гладко, ибо оно состоит из мастеров своего дела и предполагает уровень технической компетенции и, стало быть, сознательности, духовной чувствительности, которые рефлексирующему сознанию кажутся скорее проявлением бессознательной стихии, психическим автоматизмом. Недаром в Китае говорили о «всеобщем просветлении». Нормативные телесные конфигурации, составляющие арсенал духовных школ, поднимают индивидуальное сознание до экстраординарной чувствительности всеобщего общения, вездесущей между-бытности. Это мастерство самой жизни – плод долгой работы человека над собой. Поднебесная есть, в сущности, поле соперничества в таком совершенствовании, даже если желанная – и невидимая! – «центрированность духа» не имеет географической локализации. Отказ от подобного усилия делает невозможным достижение «небесной» основы человечества и, следовательно, упраздняет человека вообще.

Упомянутый выше Тайвань служит поучительным примером того, как локальное и глобальное измерения современного социума сходятся в обход имперской общности. Исторически тайваньская демократия стала непредвиденным результатом конфликтной идентичности жителей острова, разрывающихся между их китайским наследием и сознанием своей самобытности. Эта идентичность несводима ни к аполитичному факту «жизненной общности», ни к той или иной «национальной идее». Тайваньцы любят называть себя «сиротой Азии». Сирота лишен семейного воспитания. Он внемлет зову первородства, в нем играет его генетический материал. Но он же, как никто другой, открыт новым формам жизни. Поэтому тайваньское «сиротство» побуждает апеллировать одновременно к доисторической архаике и глобальной будущности человечества. Между тем тайваньское «первородство» есть, в сущности, поле ритуальной коммуникации, матрица всеобщего согласия, где власть выражается в определении (всегда обходительном, иносказательном) наличного типа или качества ситуации как родовой полноты бытия. С этой точки зрения демократические процедуры выявляют предысторию культурной идентичности, сами условия осуществления ритуала, скрываемые имперской аксиоматикой господства. Благодаря своему уникальному историческому опыту Тайвань первым нащупал эту демократическую подоплеку ритуального генотипа дальневосточной цивилизации. Но эта подоплека ощущается и в политической жизни Гонконга, и в еще большей степени в жизни китайских общин за пределами Китая. Правда, в местных обществах она часто предстает как политическая индифферентность, что и неудивительно, ведь речь идет о политическом (le politique) в собственном смысле слова, т. е. только возможности политического размежевания.

В контексте восточноазиатской политики «сиротство» тайваньской демократии указывает на доимперские, еще не оформившиеся в устойчивую иерархию корни ритуальной общественности. Вместе с тем присущая демократии потребность в интенсификации общения и согласовании интересов отдельных индивидов и социальных групп очень созвучна природе современной информационной цивилизации, где на передний план выходит не объективность истины, а прагматическая убедительность общения. В любом случае в тайваньском «сиротстве» память забытого Начала сходится с амнезией технотронной эры. А в историческом плане вновь открытая tabula rasa тайваньской демократии возвращает в доимперские времена китайской истории – в эпоху «соперничества ста школ» и отсутствия политического центра.

Официальный Китай знает, что носит в своем чреве стихийно-демократический по своей природе и локально-глобальный по своим масштабам социум, наиболее известным прообразом которого является всемирная сеть китайских кварталов – Чайна-таунов. Ему еще предстоит признать и принять первые шаги крикливой, как младенец, или, если угодно, шумной, как базар, демократической практики тайваньского образца. Станет ли такая пропедевтическая демократия новым фундаментом для имперской политики или она сможет переварить, растворить в себе имперскую надстройку и ввести Китай в глобальное сообщество как содружество региональных цивилизаций, покажет только будущее, и, надо думать, весьма отдаленное.