Итак, евразийская традиция государственности дает образец, так сказать, метаполитической общности, выявляемой по ту сторону всех «основополагающих принципов» и частных форм политики. Метаполитическое измерение социальности соответствует, по сути, безусловной открытости человека миру или, точнее, самому зиянию бытия, пространству вселенского резонанса, встречи никого с никем. Чистота само-опустошившегося сознания наполняется всеми красками и звуками мира; отсутствие принципов есть условие применения всех принципов. Политическое в чистом виде относится к тому неустранимому зазору, извечной трещине между данностью мира и открытостью миру, которая составляет природу мировой событийности или «единотелесности». Его невозможно ни определить, ни выразить, ни даже обозначить, эта трещина бытия вбирает в себя и растворяет всякий порядок существования. Но как раз поэтому политический момент делает возможной человеческую социальность во всех ее видах, предваряет собственно гуманитарное начало в человеке. Человек поистине есть прежде всего политическое животное.
Мировая со-вмест(итель)ность не вмещается ни в какое формальное единство. Ей, как уже говорилось, соответствует опыт первичного фантазма, который сам предстает не чем иным, как ускользающей совместностью актуального и виртуального измерений опыта. Как плод само-оставления сознания, она указывает на безусловную сообщительность человеческих жизней по ту сторону всех общественных институтов и политических режимов. Она есть самое надежное обещание вселенской значимости человека, предчувствие и предвестье небесного человечества.
Как пустота мирового фокуса, разрыв, творящий вселенскую гармонию, евразийское пространство допускает со-владение миром, содружество как commonwealth в том смысле, что мы разделяем совместительность – она же богатство мира – именно тогда, когда разделяем между собой мир. Или, как говорится в том же «Дао дэ дзин» как раз по поводу устроения административной иерархии, «в великом разделении ничего не разделяется» (гл. 28). Почему? Хотя бы потому, что бесконечное деление выявляет высшую цельность бытия. Так со-отнесенность вещей обеспечивает полноту каждого существования и самодостаточность каждого момента времени. Оттого же социальность в евразийском укладе, питаясь мудростью всеобщей (экс)центрированности, остается политически нейтральной, все-вместительной. Она требует равновесия и гармонии как в личной, так и в общественной жизни.
Очевидная слабость имперского уклада кроется в невозможности предотвратить забвение символической глубины культуры, явленной как декорум истины, что ведет к отождествлению виртуального и эмпирического измерений опыта, духовной правды и законов материи, к господству «логико-грамматического параллелизма» в познании и подмене символической пользы «техники сердца» материальной эффективностью техники орудий. Все это и произошло на исходе Средних веков, в момент зарождения массовой культуры как в Европе, так и на Дальнем Востоке.
Тем не менее наследие евразийской метаполитики обретает новое дыхание в информационной цивилизации, ставящей прагматическую пользу сообщительности выше «объективных истин». Более того, сегодня обнаруживается неожиданное сближение концепции со-бытийности, лежащей в основе евразийско-имперского политического уклада и новейших открытий политической мысли Европы, где приобретают все большее распространение идеи так называемой постосновательной (postfoundational) политики. В современной западной политологии все более популярным становится мнение, что в зрелом демократическом обществе власть есть «пустое место», лишенное «опознавательных знаков определенности», а присущие ему формы общественной жизни не должны превращаться в застывшие, формальные институты[114]. Подобный взгляд особенно характерен для теоретиков так называемой радикальной демократии, стремящихся преодолеть ограниченность классической либеральной демократии. «Общее благо невозможно актуализировать, ему суждено остаться виртуальной точкой притяжения, – утверждает один из теоретиков радикальной демократии Шанталь Муфф. – Главная черта современной демократии как раз и состоит в препятствовании окончательной фиксации общественного порядка»[115].
