Евразия и всемирность полностью

В условиях радикальной демократии власть остается предметом и одновременно условием свободного соперничества наличествующих в обществе интересов и воль. Такой взгляд на природу политики побуждает акцентировать различие между собственно политическим началом общественной жизни и конкретными формами политики. Это различие весьма напоминает введенную Хайдеггером оппозицию бытия и сущности, онтологического и онтического измерений человеческой практики. Человеческая социальность в свете этого подхода удостоверяется не институтами, законами или даже трудовой деятельностью, но именно чистой совместностью как само-оставления, непрерывного саморазличения, взаимного со-ответствия душ, для чего требуется усилие духовного бдения. Основание общественности, говорит Ж.-Л. Нанси, кроется «в непрекращающемся моменте настоящего, в котором существование-в-совместности сопротивляется любой трансценденции, стремящейся поглотить его… Этот воинственный и тревожный момент сопротивляется убийственному насилию и бурям фантазий и идентификаций. Если мы не будем его замечать, политическое вскоре покинет нас окончательно, если этого уже не произошло»[116].

Независимо от мотивов самого Нанси, его позиция реабилитирует макиавеллистский момент в политике и несовпадение (вообще говоря, составляющее сущность стратегии) цели и средства в политическом действии. Но стратегия как маневр, принцип обходительного поведения в данном случае смыкается с нравственным императивом самопознания. Сообщительность, проистекающая из неартикулируемого разрыва в опыте, выявляет, подлинный исток человеческой социальности по ту сторону всех ее формальных и лицемерных определений.

Мы открываем новое измерение уже хорошо знакомой нам природы реальности как события. Событие всегда спонтанно и конкретно, неотделимо от его обстоятельств, всегда «случается» и не имеет хронологии, не поддается локализации, никак не выражает себя. Оно оставляет в мире только отчужденные «следы». Оно не имеет идентичности потому, что представляет собой нескончаемое саморазличие длящейся временности и, следовательно, чистую актуальность существования, вечную инаковость одного-иного. Кстати сказать, единое в Китае понимали именно как своего рода прибавочный элемент, инобытность любой ситуации[117].

Для Китая идеология метаполитической общности отличается подлинной универсальностью совершенно в духе «всевместительности» мировой со-бытийности. Она определяла символизм имперского правления, не была чужда маоистской революционности с ее культом освобождающего события, но, пожалуй, с наибольшей полнотой раскрылась в идеологии «гармонической общественности» современного Китая. Эта идеология, как всякое со-бытие, состоит из двух частей: ауры секретности, плотным облаком окутывающей власть, и бесчисленных лозунгов, играющих роль своеобразного камертона, который настраивает общество на определенную духовную волну и тип поведения. Одно неотделимо от другого. Власть в Китае, собственно, и есть прерогатива определять характер их связи, каковая есть, по сути дела, смычка политического и политики. Логические неувязки и двусмысленности здесь неизбежны и даже, можно сказать, предусмотрены. Они выражают принципиально случайный, всегда актуальный характер политического, которое имеет своим основанием – совершенно без-основным – открытость всем потенциям бытия.

«Настоящая власть, как все хорошее на земле, в конце концов упраздняет себя», – говорил Ницше. И на «авторитарном» Востоке, и на «радикально демократическом» Западе власть стремится отступить, скрыть себя, спрятаться за «техническим правительством», бюрократической рутиной, стихией повседневности, наконец. Величайшее политическое открытие современности состоит, пожалуй, в том, что сокрытость власти как раз и гарантирует ее актуальное присутствие, является лучшим залогом ее действенности. Отсутствие трансцендентных оснований власти оказывается условием возможности всех оснований политического действия. Политическое, существующее в модусе чистого восприятия, остается принципиально неопределенным, и столь же неопределенным остается его отношение к политике. Не следует ли в таком случае предположить, что лишенная основания демократическая политика – или, согласно нашей терминологии, метаполитика – больше подходит для явственно надвигающегося постдемократического уклада, по сути, политически нейтрального, когда весь мир пребывает в своей сокрытости и все опознается в ином?