Нельзя понять историческую роль этого мировоззрения, не обращаясь к драматичным переменам, произошедшим в последние столетия в евразийском ареале. Стержень новой истории Евразии образует столкновение модернизационных процессов и традиционного уклада. К XIX в. автохтонное существование Центральной Евразии, уже поделенной к тому времени между российской и китайско-маньчжурской империями, было прервано. Со второй половины того же столетия оба евразийских гегемона все активнее выступали в роли проводников западного влияния. Практически весь азиатский континент стал в той или иной степени колонией Запада. Начался этап его всесторонней модернизации, большей частью насильственной. (Впрочем, насилие является неотъемлемой частью и даже, можно сказать, сущностью модерна.) С падением монархий и в Китае, и в России обе эти страны сами стали активной модернизационной силой во всех областях общественной жизни. Первичная волна модернизации, по природе своей буржуазная, уживалась с автохтонными духовными традициями и нередко тяготела к национально-консервативным идеологическим синтезам, которые в рамках региональных цивилизаций, как, например, в Японии, могли быть вполне жизнеспособными. Тем не менее в масштабах континентальной цивилизации сначала в России, а потом в Центральной и Восточной Азии буржуазная модернизация сменилась модернизацией «революционно-социалистической», которая сопровождалась жестоким и систематическим истреблением традиционного наследия, причем борьба против «пережитков прошлого» сопровождалась и физическим уничтожением памятников культуры. В результате традиционный уклад был частью разрушен, частью подавлен и перестал существовать как целостное историческое явление. На смену ему пришла цивилизация идеологизированной «массы». Многие духовные традиции Востока фактически прервались и перестали быть «живым преданием». (Справедливости ради заметим, что утрата и забвение прежних духовных достижений изначально присущи бытованию традиции как культурного и общественного явления и в позднесредневековую эпоху наблюдаются в Азии уже повсеместно.)
Многие серьезные исследователи, например К. Бекуит, видят в радикальном сломе традиций евразийского ареала только их историческую ограниченность и неизбежность полного уподобления восточных цивилизаций западному стилю или, вернее, бесстилью современной жизни. Но все не так просто. Легкость, с которой Азия перенимает западные образцы, в известном смысле, как мы увидим чуть ниже, запрограммирована как раз их духовной традицией и даже является ее вполне аутентичным выражением[118]. Примечательно, что народы Востока вообще не были привязаны к материальным формам прошлого и при всей остроте их чувства истории, в отличие от европейцев, не имели вкуса к эстетизации руин, предпочитая созерцанию оригинальных развалин периодическое обновление памятников старины, что позволяло сохранять их первоначальный вид ради, конечно, удобства практического пользования ими. Ибо на Востоке с его ритуалистическим мировоззрением вещь жива ее
В конце XX в. страны Евразии сделали еще один крутой поворот, на сей раз в сторону общества потребления, и это обстоятельство, казалось бы, предопределило постепенное сближение евразийского мира с его западной матерью или, вернее, мачехой: цивилизацией постмодерна, соответствующей капитализму информационной эры. На этом этапе традиционные уклады Евразии неожиданно обрели новую и яркую жизнь, поскольку главным предметом потребления, подлинной стихией «товарного фетишизма» теперь стали знаки желания, бренды, основным достоинством которых является недостижимая, но именно в силу этого привлекательная инаковость, утопическая экзотичность, ведь желать можно лишь того, чем не обладаешь. Исследователям еще предстоит осмыслить роль элемента импровизации и идеологизированного обновления традиции в современном возрождении евразийских цивилизаций (как и в истории традиций вообще). Но очевидно, что новая ситуация сделала возможным примирение модерна и традиции ценой нарочитой эстетизации последней, превращения ее в товар и коммерческий бренд.