Евразия и всемирность полностью

Как видим, каждый этап новейшей истории Евразии характеризуется сложным взаимодействием модернизационных импульсов и традиционного наследия. Однако только постмодерн допускает в своем роде устойчивое, мирное, почти органическое со-присутствие традиции и современности. Правда, при условии, что традиция будет сведена к туристическому аттракциону, этнографическому курьезу. Если война модерна с традицией еще давала последней статус реальной силы, то постмодернистское заигрывание с ней превращает ее в «гроб повапленный», музейный экспонат и тем самым как будто окончательно убивает ее. В таких условиях сам состав традиции претерпевает радикальные изменения. Он усваивает многие элементы модернистских парарелигиозных движений и становится похожим на западную идеологию сциентистских культов и обновленческих сект. В изложении современных защитников заповедных мест последние предстают нередко чем-то вроде санаториев или рекреационных центров, посетителям которых впору предлагать платные сеансы «энергетизации», «контактов с космосом» и т. п. В таком виде традиция, очевидно, служит человеку модерна, который в его личностном измерении сведен к пассивному потребителю, тогда как его миссия активного субъекта, преобразующего мир, отошла к технологическим системам. Едва ли подобная «духовная природоохранная» деятельность способна составить альтернативу современному капитализму. Человек должен найти ресурсы для духовного роста в самом себе, а для этого должна быть восстановлена в своих правах собственно духовная традиция и ее подлинное воплощение – школа духовной практики.

Здесь сразу же возникает вопрос о перспективах евразийских духовных традиций. Насколько эпоха постмодерна угрожает им? Вовлекая традиционные религии в современную индустрию туризма, выхолащивая их духовное содержание, власти конечно же стремятся поставить эти религии себе на службу, сделать их орудием своей политики и частью общества массового потребления. Одно, как кажется, несовместимо с другим. Тем не менее можно спросить, насколько идеология развлечения на самом деле антагонистична принципам восточноазиатских религий, не знающих культа трансцендентного бога и утверждающих самоотрицательную природу абсолюта, «недвойственность» земного и небесного, имманентного и трансцендентного, даже мирского и религиозного? Уже образы популярных будд и святых монахов вроде толстобрюхого Майтрейи, чудаковатых Будая, Цзигуна или даже Бодхидхармы (известного в Японии в образе неваляшки Дарумы), а в равной мере комических даосских небожителей, родство духовной аскезы и народных игрищ и многие другие факты указывают на то, что самоотрицательная, пародийная стихия игры органически врождена восточной религиозности. Более того, именно это родство является подлинным залогом «алмазной» твердости просветленного сознания. В восточных религиях, как мы не раз видели выше, реальность предстает вездесущим подобием, что делает ненужным и невозможным опровержение какой-либо установленной истины. Заблуждение на Востоке есть не более чем привязанность к одной точке зрения, одной перспективе видения, а истина равнозначна свободе от этой привязанности. Не следует ли отсюда, что постмодернистский культ развлечения и игры на самом деле не может разрушить твердыню Дхармы и создать ее ложный, обманчивый суррогат? Легенда о Великом инквизиторе как будто неуместна и даже невозможна применительно к восточным религиям, которые не знают лжи, выдающей себя за истину[119]. Эта догадка, возможно, послужила бессознательным поводом для появления на Западе мифа о «хитрых», «бездуховных», совершенно равнодушных к истине азиатах.

Очень может быть, что теме превращения как игры самого бытия и чистого, ничему не тождественного различия уготовлено быть стержнем вызревающей сейчас новой идеи всемирности. В конце концов, чистая актуальность, или, по-другому, бесконечная конечность, сама по себе безымянная, и есть глубочайшая правда человеческого существования, основа, как сейчас модно говорить, личностной идентичности. Речь идет о преемственности в бездне перемен, цельности неисчерпаемого множества, подобии бесподобного. Только таким можно мыслить мир, наполненный человеческим присутствием. Принцип этого мира, его высшая «премудрость» пребывает в «чудесном», «утонченном» соответствии несоизмеримого, неопределимой совместности трансцендентного и имманентного, внутреннего и внешнего. В этом мире всякое выражение есть сокрытие, слово всегда ино-сказательно и нет ничего более близкого, чем предельно далекое. Вот подлинно всечеловеческий мир.