Евразия и всемирность полностью

Нормой такого социума является «всевместительная пустота великой общности» (кожань дагун) и преодоление всех частных, субъективных, корыстных импульсов в сознании. Отсюда отношение жителей Восточной Азии к публичности как продолжению личного и даже интимного пространства в той мере, в какой она способствует коммуникации, их любовь к уличной и тем более базарной толпе, которая, к удивлению европейцев, лишена агрессивности, проникнута атмосферой радостного и любезного общения. Это общение не предполагает никаких индивидуалистических мотивов и целей, оно оправдывает само себя. Его подлинная основа – пустота междубытности, неизъяснимое «скрещение» частных жизненных миров. Евразийский социум скрепляет именно эта пустота, ритм вселенской жизни – никому не принадлежащий, но каждому внятный, каждому открывающий новые горизонты жизни. Заметим, что телесное начало, или, можно сказать, телесная маркировка, в общении играет столь важную роль в азиатской социальности, что в конце концов оно даже затмило идеал общности. В начале XX в. идеологи китайского национализма уже сетовали на полное отсутствие в китайцах гражданского чувства. Сами китайцы охотно сравнивают себя с кучей песка.

Данный социум обязательно предполагает наличие иерархии особого рода, соответствующей степеням духов ной просветленности. Такова известная нам иерархия «искусных» («добрых», «искушенных») и «неискусных», которые удостоверяют наличие мудрецов в обществе. Между теми и другими не может быть противостояния и тем более борьбы по той простой причине, что бдение устраняет индивидуализм и, следовательно, отстраненность личности от мира. Поэтому разделение на «искусных» и «неискусных» подлежит забвению, но остается фактом повседневной жизни.

Сходство евразийского социума с кучей песка не означает отсутствия в нем единства. Просто это единство залегает в непроницаемых для рефлексии глубинах психики и доступно только мастерам духовного бдения. Факт присутствия оживленной толпы, изначально связанный с религиозными праздниками, храмовыми ярмарками и т. п., со всей наглядностью свидетельствует о таком единстве (предполагающем, как уже говорилось, разделение между духовными учителями и простонародьем). Соответственно в основе евразийского социума лежит школа духовной практики, которая хранит в себе родовую полноту человеческого бытия и способы ее реализации в отдельных личностях. Вместе с тем школа выступает залогом раскрытия в человеке его талантов. Именно в школе Конфуция впервые в истории был осознан феномен творческой индивидуальности: Конфуций прославился тем, что в каждом ученике умел раскрыть его способности и вырастить из него самобытную личность. Школа как социум формируется духовным и нравственным полем личности, открывшей в себе силу телесного бдения. Чтобы человек состоялся, кто-то должен дать ему пространство духовного роста. Отсюда исключительная роль, отводимая в Азии учителю, причем далеко не только в делах обучения и воспитания. Учитель считался там «небом» ученика. Он представлял в своем лице образ того Другого, который разбивает скорлупу субъективистского эго и открывает сознание его непрозрачным глубинам. Оттого же он обладает привилегией определять самобытное лицо школы и длить свою жизнь, как бы прорастать в мир чередой поколений ее учеников.

Итак, нужно говорить о третьем типе социальности, который отличается как от мобилизационной корпорации модерна, так и от постмодернистского сообщества рассеянного, сетевого типа. Речь идет о сообществе почти полностью неформальном: те же школы духовного совершенствования или боевых искусств не имеют никаких признаков организационного единства, за исключением генеалогии (в настоящее время уже отмирающей) и нерегулярных собраний, а главное, предоставляют полную свободу индивидуального толкования их духовного и даже доктринального наследия.

В то же время сообщества третьего типа имеют внутренний центр, скрытый фокус, который позволяет придать индивидуальной манере их членов вечносущую действенность, весомость надвременного бытия или «действия, адекватного Эону». В перспективе телесной духовности практика приобретает значимость на-следования архетипическому жесту и воспроизводит себя в вечнопреемственности родового события. В этом смысле она является актом самотипизации личностного существования и по своему социокультурному значению представляет собой смычку индивидуального и коллективного сознания. Назначение такого сообщества – хранить традицию, т. е. воспроизводить в истории родовые формы духа, целостность одухотворенной жизни, превосходящие субъективное знание.