Этими мимолетными и разрозненными замечаниями положительных возможностях соучастия еврейского народа в грядущем труде воссоздания и упрочения особого, самобытного в своей многонародности культурного мира в центре и на северо-востоке Старого Света и отстаивайся его от агрессивно-жадных вожделений со стороны Запада мы закончим нашу по необходимости слишком программатическую, малосвязанную работу. Мы хорошо сознаем, в какой большой мере основываемся в своих суждениях исключительно на данных субъективного опыта, сознаем также, что дали, может быть, слишком много простора чисто интуитивному осмыслению трагической действительности нашего времени и что отсутствие подкрепления многих наших утверждений фактическим и цифровым материалом делает их легко уязвимыми со стороны противников. Тем не менее мы нисколько не сомневаемся, что всякий еврей, в ком злопамятная, наигранная ненависть и завистливо-ограниченный утопизм еще не убили до конца способности к правильной перспективе и независимой оценке явлений непосредственно-ближайшей действительности и беспристрастному их учету, вызовет из глубины своего личного опыта достаточное количество житейски-бытовых проявлений отмеченных нами типических особенностей еврейской утопической периферии. Самое трудное здесь будет состоять в преодолении извечного, воистину постыдного нашего «страха иудейска» перед признанием своих даже несомненнейших недостатков, особенно на людях, т. е. перед общественным мнением окружающих нас народов. В этой черте наш народный характер диаметрально и непримиримо противоположен русскому, в котором потребность и вкус к публичному самоуничижению и самооплеванию, наоборот, достигает столь преувеличенных размеров. Мы, евреи, еще очень плохо поняли, что еврейская проблема затрагивает отнюдь не нас одних только и что она поэтому не только может, но и должна быть предметом гласного и широкого обсуждения. Именно наша объективно несносная привычка вечного суетливого секретничания и шушукания исключительно между собою, преследования и заушения тех, кто осмеливается поведать миру какую-нибудь горькую правду о нас самих, — именно все это не только питает лживые и подтасованные легенды врагов нашего народа и веры, но и ставит нас, во вселенских перспективах, в нелепое и комическое положение сфинкса, загадка которого давно и многократно разгадана.
В наше страшное время элементарный подход ко всякой из запутанного клубка многосложных проблем, не разрешенного и не рассеченного, а поставленного и осложненного революцией, требует полной и беспощадной искренности — беспощадной прежде всего к самому ищущему разрешения. Только максимализм искренности и бесстрашного правдоискательства может быть противопоставлен бурному разливу человекоистребительного максимализма современных социально-утопических лжерелигий; и здесь заключена самая действительная защита «третьего максимализма», заключенного в евразийском учении, против критики со стороны духовных вершин дореволюционного утонченного западничества с его упадочной проповедью минималистической умеренности.
И нам кажется, что как раз в еврейской среде даже люди, преисполненные неподдельной тревоги за будущность своего народа и его связи с Россией и за его истинное благо (более высокого порядка, чем только внешнее благополучие и удовлетворенность), слишком часто склонны малодушно уменьшать высоту нашей требовательности к самим себе, тем уподобляясь сионистскому главарю г. Жаботинскому, некогда провозгласившему «право иметь своих подлецов» при восторженном одобрении полуинтеллигентно-периферийной улицы, или тому молодому сионистскому профессору из одного самоопределившегося государства, который не так давно обосновывал не менее чудовищное «право на банальность».
Со своей стороны мы именно в сознании неизменно проникавшего нас стремления быть, в меру своих духовных сил, до конца откровенными и правдивыми в своей трактовке русско-еврейской проблемы будем черпать силу, которая поможет нам нести свою ответственность за высказанные на этих страницах утверждения.
Последнее замечание приводит нас к мысли о необходимости отдать себе отчет в том, к кому обращена наша речь, в какой среде ожидаем мы найти правильное понимание и отклик.
