Тот же больной глаз дал мне случай в раннем детстве встретиться и с другим знаменитым окулистом из евреев, профессором Гиршманом, в Харькове. Глаз не поддавался лечению, Мандельштам уехал из Полтавы, и моим родителям пришлось прибегнуть к героическим мерам. Было это во время окончания постройки Харьково-Николаевской железной дороги, и Полтава со дня на день готовилась связаться железнодорожным путем с Харьковом. Это событие ожидалось в Полтаве с понятным нетерпением. Как только открылось товарное движение на открытых платформах, бабушка отправилась со мной в Харьков к гремевшему славой чародею Гиршману. Мне было девять лет. В моей памяти сохранились впечатления от этой поездки с длинными остановками на станциях, в течение около двух суток. Я был оглушен городским шумом в университетском городе Харькове. На улицах встречались студенты в пледах; каждый из них внушал мне благоговение и уважение. Мы поместились с бабушкой на квартире у местного резника. Квартирные неудобства искупались жирными супами и обилием мяса, на которое не скупилась наша хозяйка. Ходили слухи, что Гиршман еврей. Его приемная уже тогда представляла собой нечто необычайное. Со всех стран света стекались слепнущие, слепые и страждущие глазами люди всякого звания и всяких национальностей. Больных профессор Гиршман принимал при содействии нескольких ассистентов. Жутко было мне подходить к креслу, на котором восседал сам Гиршман. Одно звание «профессор» внушало мне благоговейный трепет. Но когда я разглядел его бледное, окаймленное черной бородой лицо, его длинные черные кудри, и на меня обратились отдающие особым блеском светлые его глаза, и я услышал его ласковый голос, расспрашивавший о моей болезни и каждый раз, при исследовании раны, участливо приговаривавший: «Что, больно?» — я почувствовал, что готов отдать свою жизнь по первому его желанию. Уходя от него, я считал часы до того момента, когда на следующий день мне придется еще раз предстать пред его светлые взоры. Он подверг меня серьезной операции под хлороформом (повторенной через год), удалил фистулу, хотя и не совсем залечил больное место: я так на всю жизнь и остался со следами детской шалости у левого глаза. Скажу туг же, что с профессором Гиршманом мне пришлось встретиться впоследствии, лет сорок спустя, на водах в Гомбурге, близ Франкфурта-на-Майне. Я уже был имевшим имя адвокатом и общественным деятелем. Гиршман обо мне слышал, и когда я встретился с ним, уже старцем, сохранившим, однако, полную свежесть ума и все неоценимые качества сердца, мы много и часто задушевно беседовали на общие политические темы, в частности по еврейскому вопросу. Много было у него воспоминаний о Харькове — он прожил там с самого детства. Было забавно, как Гиршман напрягал свою память, желая вспомнить меня, девятилетнего пациента, и добродушно удивлялся, почему он, помнящий десятки тысяч пациентов за много десятилетий, никак не может припомнить меня. С тех пор каждый раз, когда я приезжал в Харьков, я пользовался гостеприимством у него, в особенности со стороны его жены, урожденной княгини Кудашевой: говорю о гостеприимстве его жены, потому что Гиршман сам был гостем у себя дома, — приемная его не изменила своего вида, который имела в семидесятых годах.
